Сердобольный вампир
Автор Андрей Дмитрук   

Сердобольный вампир
Сердобольный вампир
Сердобольный вампир

С
итуация была классическая, — я встретил его перед закатом в парке.
После сумасшедше жаркого дня, успев посетить десяток мест, со стертыми ногами и мокрой спиной рубахи я забежал в ближайшую к воротам аллею.

К счастью, одна из скамей была пуста. Я сел, — не «присел», как говорят наши современники, ушибленные блатным предрассудком, а именно, уважая свою задницу, сел в глубину скамьи, развалился и со вкусом закурил.

Пыльные кусты жасмина привядали прямо на глазах, асфальт рождал миражи блестящих лужиц.

На иных теневых скамьях студенты — а может быть, абитуриенты — вгрызались в свои книги, почти исчезая в них физически; на иных — дремали старики и старухи, также теряя форму, но путем растекания в кисель.

Странная мамаша катала коляску по самому солнцепеку, возможно, выращивая космонавта для отправки на Венеру.
И тут из-за кустов вышел он.

Бомжей, алкашей и городских умалишенных — публику, коей у нас за последних пятнадцать лет развелось без счета — я не терплю по многим причинам. Некоторые причины общепонятны — запах, например. Но одна касается лично меня.

Все эти больные дети больного общества почему-то считают своим долгом именно меня выбирать из множества прохожих и со мной общаться. Черт его знает, почему, — из-за моей интеллигентной внешности, что ли? Подсознательно не ожидают отпора — и вот, требуют денег, исповедуются, рассказывают всякую путаную чушь.

Но, честно говоря, обиженные Богом и эпохой в чем-то правы. То ли жалея их в глубине души, то ли опасаясь внезапных опасных выходок, я останавливаюсь и слушаю. Если, конечно, не успеваю вовремя смыться.

Сейчас — не успел... Он шел прямо к моей скамье, и ему оставалось сделать не более пяти шагов. Как принято говорить о таких, — мужчина с остатками былой внушительности: рослый, с крупным, хорошо вылепленным, хотя и плохо бритым лицом актера или политического деятеля. Краска Но замаскироваться идеально все же не удалосьлет слегка обрызгала его густые, цвета дубовой древесины, волосы.

Но — предательски разбежалась по щекам сеть лопнувших сосудиков, и горделивый нос порист и румян, и спина сутула, и не слишком четок похмельный шаг. Одет просто, но не в отрепья: джинсы новые, на ногах — плохо вычищенные, однако вполне целые кроссовки. Начало падения? Или — есть кому заботиться?..

Мне не хватило решимости встать и уйти перед самым его носом, — а тем более, сделать однозначный резкий жест: вали, мол, дальше... Мужчина сел рядом.

Пахло от него и вправду не лучшим образом, — прежде всего, перегаром, — но все же не тем сногсшибательным букетом, каковым разит большинство бродяг. Его полосатая рубаха с короткими рукавами явно была подвергнута неумелой глажке. Не иначе, как сам старался. Стало быть, одинок, но пока что о себе печется...

Вдруг меня накрыл прилив некоей иронической лихости.

— Ну, и что дальше? — поинтересовался я. — Поскольку в вас видны признаки того, что называют светскостью, — очевидно, меня не ожидает стандартная байка о вашем выходе из больницы и о необходимости срочно взять билет на поезд до Конотопа. Скорее всего, последует рассказ о загубленных талантах и черством обществе, которому они без приложения спонсорского пакета вовсе не нужны.

Или, как вариант, — о змее подколодной, жене, которая вместе со своей семейкой оттягала у вас квартиру. Но если все это закончится просьбой о вспомоществовании, то давайте с нее и начнем.

Более того, я стану щедрее в ответ на чистую правду; скажем, на признание в том, что вам не хватает пятидесяти копеек на бутылку «Приморского». Впрочем, пятьдесят копеек — это вообще все, что я смогу вам уделить. Семьдесят пять, которые останутся, нужны мне на маршрутку до дому. Итак? Договорились?..

И я демонстративно полез в карман брюк.

Мужчина, явно смущенный, отрицательно замахал рукою и выдавил из себя что-то вроде: «Вы меня не так поняли». Но мне уже трудно было остановиться:

— Господи! А я-то думал!.. Неужели меня ожидает совершенно бескорыстная исповедь? Или вы, как тонкий психолог, намерены поведать мне что-то такое, что я расчувствуюсь и побегу доставать для вас, скажем, двадцатку?..

— Да нет! — мотнул головою он, и выцветшие от долгого питья, изжелта-бурые глаза сверкнули неожиданно грозно. Сквозь потасканную оболочку пятидесятилетнего беспутного мужика глянуло совсем другое существо, заставив меня поежиться, а затем — вспыхнуть профессиональным любопытством.

Он явно видел другие дни, — и теперь я был бы огорчен, если бы, обиженный моим приемом, мужчина встал и ушел. Пусть уж врет, да позабористее!

— Какие деньги, Боже мой, — я сам могу дать вам денег! — Он склонился ко мне, и я еще раз смог убедиться в том, что у моего собеседника остались крохи стыда, а может быть, самолюбия. Былой красавец явно жевал какую-то душистую чепуху, чтобы отбить запах хмельного. И п"отом от него не пахло.

— Вы ведь... — И тут он назвал мою фамилию, которую я столько лет пытался прославить и вовсе не ожидал услышать из уст паркового приставалы. — И работаете в журнале «Все чудеса мира»?

Мне оставалось только кивнуть. Он оживился, заерзал, лицо сразу порозовело:

— Высший класс! Знаете, я вас давно ищу. Даже в редакцию звонил несколько раз, — но вы на месте не сидите, а домашний телефон там не дают.

Речь была связная, хорошо образованного человека. Переставая топорщиться, я пожал плечами и усмехнулся:

— Сидя на месте, приличной статьи не сделаешь.

— Понимаю, понимаю... — Он еще раз удивил меня, вынув достаточно чистый белый платок, чтобы промокнуть лоб. — Меня давно заинтересовала одна ваша статья. Знаете, она попала ко мне случайно...

Я тут же представил себе наш журнал, забытый кем-то на столике в кафе, в луже пива, но сдержался и лишь молча кивнул.

— Про ответвления человеческой эволюции.

А-а, вот оно что! Он говорил о моем, полугодичной давности, интервью с одним генетиком крамольных взглядов. Впрочем, к сему интервью я, каюсь, приписал уйму отсебятины, поскольку не один год размышлял над этой темой.



  
   
 Вроде бы ученые между собой не договаривались, — но как-то принято считать, что развитие земной жизни, добравшись до человека, застопорило на месте. Почему, — ответы есть разные.

Homo sapiens, мол, от большого ума нарушил законы природы: вместо того, чтобы приспосабливаться к среде обитания и, стало быть, изменяться, создал для себя достаточно уютную искусственную среду, и меняться ему нужды нет.

Кстати, при этом, будучи самыми многочисленными из млекопитающих и, по сути, подавив любую конкуренцию, мы лишили других высших животных возможности прогрессировать...

Имеется и другая, слегка отдающая мистикой, но чем-то мне милая точка зрения: эволюция жизни на Земле, направляемая к некоей цели Мировым Разумом, на определенном этапе перешла в руки разумной расы, то есть в наши руки, и теперь не она нас лепит, а мы — ее...

И все-таки, некое внутреннее движение наверняка есть. Людям, как биовиду, по самым скромным подсчетам более двухсот тысяч лет. А может быть, и в десять раз больше.

За каких-нибудь несколько веков любая монархическая династия, если ее не прерывали, давала гениев и психопатов, эпикурейцев, дисциплинированных середняков, садистов и слюнтяев. (Я беру царский или королевский род, поскольку за ним проще наблюдать.)

Представим же себе, как, по выражению Булгакова, «тасуется колода» на протяжении сотен столетий! Какие личности, а может быть, и группы, и целые маленькие расы могут возникать! Быть может, эфемерные, короткоживущие, но насколько же своеобразные, яркие!..

Впрочем, генетик, у которого я брал интервью, — совершенный безумец, — полагал, что эти диковинные ответвления могут быть и стабильными, и долговечными.

Просто у особенных людей всегда есть причины скрывать свои способности от властей и от масс. Взять хотя бы истребление всех неординарных в Европе инквизицией. Кого, людей с какими необычайными свойствами сожгли под именем колдунов и ведьм?

Не исключено, что среди наследственных ответвлений рода человеческого были (или есть) экземпляры, чье поведение породило легенды о русалках и леших, оборотнях и вампирах...

— Вижу, что вы уже догадались, о чем пойдет речь, — сказал мужчина, словно отследив мои мысли. — Да, об ответвлениях, о странных существах. Я вам сейчас такое расскажу... все строго документально. Если можно, сделаете из этого статью... — Внезапно он сдвинул брови и с видом заговорщика наклонился ко мне. — Это очень важно — предостеречь... ну, вы поймете, кого и от чего надо предостерегать...

Только, конечно, никаких настоящих имен я вам не скажу. Извините, — начиная со своего. Но все святая правда, от начала и до конца!

Я никуда не спешил; деловые встречи на сегодня окончились, ехать домой и садиться за компьютер не было никакой охоты, а до назначенных вечерних посиделок за ледяным белым вином с двумя ближайшими друзьями было еще далеко. Словом, я кивнул и показал всем своим видом, что готов слушать даже самую невероятную историю.

— Еще одна просьба. Сейчас я вам для начала кое-что скажу, а вы обещайте, что не будете смеяться. И не встанете и не уйдете. Честное слово, я не сумасшедший и не барон Мюнхгаузен. Примите это, как... ну... если бы я вам, допустим, сообщил, что у меня сердце справа или три почки. Бывает же такое? Ну, аномалия...

— Бывает, бывает, — уже нетерпеливо сказал я. — Говорите, я отнесусь серьезно. Обещаю.

Вздохнув с явным облегчением, он откинулся на спинку скамейки и почти извиняющимся тоном сообщил:

— Я, видите ли, вампир.

Как ни странно, после этой реплики своего нового знакомца я почувствовал некое облегчение. Все определилось. Передо мною сидел несомненный псих, правда, деликатный и вежливый. Я подобных знавал. Например, людей, больных патологической лживостью (кажется, это называется мифоманией). Была у меня одна подруга, довольно красивая и разумная.

Но время от времени она без улыбки сообщала мне, что только что вернулась из Тибета, где провела неделю в тайном ашраме у входа в Шамбхалу, или что ее сын-школьник спутался с мафией и хранит под диваном склад автоматов Калашникова...

Не будучи специалистом, я не знал, может ли подобная хворь развиться на почве алкоголизма. Скорее, первое и второе не взаимозависимы, а развиваются параллельно, как проявления общей слабости духа, нужды в уходе от реальности.

Как бы то ни было, дальнейший разговор стал ясен. Еще несколько общих фраз («И давно это у вас, или от рождения?»); я ссылаюсь на неотложные дела, любезно раскланиваюсь и ухожу. Когда надо, я умею быть предельно обаятельным, не устоит и такой субъект...

— И давно это у вас? — дружески спросил я. — Или от рождения?

Он усмехнулся — печально, снисходительно и обреченно. Склонил большую седоватую голову, напоминавшую о статуях древних римлян. Я показался себе хилым и щуплым рядом с этим человечищем.

— Смотрите внимательно...

Я так и сделал, уставившись на кисть левой руки, которую мой собеседник медленно поднимал кверху. Но про себя решил, что, появись в его действиях хоть намек на угрозу, тут же дам деру.

Как ни постыдно было бы для взрослого и не слишком слабого мужчины вскакивать со скамьи и сломя голову бежать по парку, — одно неловкое движение «вампира», и я бы это сделал. Уж слишком был он громаден...


Не знаю сам, что в следующую секунду удержало меня на месте. Стервозное журналистское любопытство?.. Высоко подняв левую руку, он вдруг резко укусил себя за запястье, причем в раскрытом рту мелькнули две пары нешуточных, похожих на ятаганы клыков.

Покажи мне «вампир» эти клыки просто так, — вот, мол, признак кровососа, — я бы счел их искусственными. Теперь такие купить для какого-нибудь бала-маскарада, для шабаша на «хэллоуин» — раз плюнуть... Но гнутые желтые острия были продемонстрированы в работе, они пробили кожу руки. Собеседник не вскрикнул и не дернулся, будто кусал яблоко. Затем поднес укушенную руку к самым моим глазам...

— Смотрите, смотрите, как у меня идет кровь. Ну?..

Кровь у него, действительно, шла весьма странно, хоть раны были глубоки. Большие капли вязкой красно-коричневой субстанции выступили из проколов, чуть расплылись, да так и замерли. А потом стали буреть, сохнуть на глазах, трескаться...

Мужчина небрежно смахнул сухие темные комочки наземь. Четыре круглые ранки имели такой вид, словно укус случился на прошлой неделе.

Я огляделся. Поскольку тень от кустов переместилась, ближайшие к нам скамьи опустели, — а пенсионеры на дальних были явно слишком дряхлы и подслеповаты, чтобы увидеть выходку «вампира». По счастью, нашу лавку тень не покинула, — над нами склонялось целое дерево отцветшей сирени. Прошла мимо юная мамаша в белой косынке горошком, толкая коляску с малышом-космонавтом. Но она фанатично смотрела только вперед.

Чуть переведя дух после увиденного, я приготовился слушать, но уже совсем по-другому, чем прежде. И вправду что-то необычное сидело рядом, в облике беспутного атлета; очень необычное и, пожалуй, столь же несчастное...

— Вот так, — удовлетворенно сказал он и скрестил руки на груди. — Я думаю, теперь вы поверите, что я действительно то, о чем говорю... И что меня нельзя убить... э-э... многими обычными способами.

— Осиновый кол в сердце? — внезапно, к собственному ужасу, вырвалось у меня. Но он и ухом не повел.

— Нет, это ненадежно; тем более, и кожа, и кости у меня намного крепче, чем у обычного человека. Лучше всего удалить голову, — но мозг, вероятно, будет жить еще много дней. Надо его разрушить. Так что оптимально — голову под пресс... или под механический молот.

Потрясенный этим спокойным рассуждением о способах собственной ликвидации, я спросил:

— Вы хотите умереть?

Исподлобья глянув на меня, он ответил:

— Иногда хочется. Особенно после того, что я узнал. Может быть, я еще это сделаю. Есть очень сильные яды. Но сначала обязательно надо рассказать... чтоб знали... У вас можно сигарету?

Это было похоже на обычную просьбу приставучего бродяги, и я почувствовал себя немного спокойнее. Чувство легкой жути отступало перед профессиональным любопытством. Интересно, даст ли он себя сфотографировать? Лучше всего, с разинутым ртом и клыками... Нет, не даст. Да и «мыльницы» у меня с собой нет, надо договариваться о новой встрече... Хотя — все может быть. Сначала разговор.

Вручив ему «винстон» и дав прикурить от моей зажигалки, я предложил «рассказать все с самого начала». А он, видно, только того и ждал.

...Николай Стычинский (он назвал себя так) и родился, и вырос нормальным городским мальчиком. Впрочем, нормальный — немного не то слово. Начиная с середины восьмидесятых годов, на нашей земле нормально совсем другое... Коля был, в определенном смысле, блаженный.

Мало того, что его отец и мать, ученый секретарь архитектурного музея-заповедника и учительница русской литературы в школе, вырастили парня среди четырех тысяч книг и постоянных разговоров об отвлеченном и возвышенном. Мало того, что, несмотря на наставшую дороговизну путешествий, Колю свозили и в Третьяковку, и в Эрмитаж. У него еще была бабушка.

То есть, бабушек, как положено, наличествовало две (при одном живом дедушке). Но, если одна из них отличалась исключительно домовитостью и любовью к кошкам, то другая, вдова, стяжала немалую известность, как диетолог-целитель.

Собственно, Бронислава Вацлавовна именно еду и считала универсальным лекарством, — точнее, рацион и режим питания. По ее мнению, пища могла убить и могла продлить жизнь до лет патриарших, поскольку представляла собой «главный язык» общения человека с миром, код созидания и разрушения. Так вот: благодаря бабушке Броне, Николай лет в четырнадцать стал строгим вегетарианцем.

Вернее, лактовегетарианцем, — молочные продукты, особенно кефир и творог, бабушка очень даже рекомендовала. Но мясо, по ее мнению, несло смертоносную информацию — память о моменте гибели животного, о муках агонии.

Коля, и без того склонный втихомолку плакать о недостижимых идеалах, о жизни без зла и насилия, — принял все бабушкины мысли, как символ веры. Мать, по традиции, пыталась пичкать его телятиной, соблазняла «де-воляями» и отварным языком; боясь, что мальчик ослабеет и вообще не выживет, вела долгие, гневные и безрезультатные разговоры с бабушкой Броней (как раз, своей свекровью).

Но бабушка была кремень; да и Коля, мягкий-мягкий, достигнув пятнадцати лет, уже никому не позволял лепить свою жизнь. В конце концов, родители убедились, что Колины щеки неизменно тверды и розовы, а школьные оценки достаточно высоки — и отступились, позволив ему есть морковные котлеты вместо бифштексов.

Было у мальчика еще одно свойство, бабушкой не внушенное, но весьма его отличавшее от прочих школяров. Он не мог убить ничего живого — даже осу, успевшую ужалить, или зловредного муравья, забравшегося в носок.



Однажды Коля принес в класс коробок, выложенный ватою, а в нем — здоровенную гусеницу с рогом на хвосте. Он сообщил всем, что вот уже неделю держит гусеницу у себя дома и кормит свежими листьями. Девчонки визжали и зажимали нос, а второгодник, облом по фамилии Панасюк, вырвал коробочку и растоптал ее вместе с Колиной питомицей...

Школа, как ей и положено, в миниатюре повторяла детство человечества, устраивая постоянные испытания членам своей общины — тесты на выносливость, проверки смехом, презрением или болью. Николай выдержал все, но устранился от «тусовки», став одиноким и погруженным в себя.

Поскольку он при этом не заносился, и не фискалил, и охотно давал списывать контрольные, — в конце концов, его признали и почти полюбили. Придурок, конечно, но честный и безобидный.

В положенное время Коля окончил школу: как и планировали родители, поступил в родной университет, на ни к чему не обязывающий истфак. Ждали, что он проживет жизнь, подобно папе с мамой: незаметно, достойно, интеллигентно, не перенапрягаясь...

Но Коля был идеалист, искал высокого и недостижимого — и с первого дня учебы ломал голову над тем, как бы получше использовать университетские знания. Он намеревался сделать кучу открытий и, по возможности, постигнуть суть истории. Невежды называют ее «профилирующим предметом», посвященные же видят в ней одну из граней проявленного Абсолюта, гранью, несущей в себе всю полноту целого.

Посвященным Николай себя ощущал лет с восемнадцати, хотя не участвовал ни в каких мистериях и никто ни во что его не посвящал. Просто — чуял свою прикосновенность к чему-то очень важному, скрытому под пестрой кажимостью предметов. И ждал, когда можно будет сделать первый шаг вглубь, под разноцветное покрывало.

Однако все эти странные мечты не помешали ему и в студенческие годы слыть чудаковатым, но надежным и порядочным парнем. Над Николаем подсмеивались в компаниях, поскольку он, как и прежде, не ел убоины и за вечер выпивал не более, чем стакан слабого пива.

Он был приметен, рослый, массивный, со своим большим благородным носом, темно-карими внимательными глазами и волною зачесанных назад каштановых волос. Девушки им увлекались, но быстро остывали, поскольку Стычинский вести себя на свиданиях совершенно не умел, то часами говоря об отвлеченных материях, то проявляя нелепую пылкость...

Все же без особых драм прошли годы в «универе»; едва успев получить диплом, Николай очутился в царстве своего отца, в знаменитом заповеднике, где стеснились на приречной горе белокаменные, разных времен церкви. Его усадили за один из восьми столов в большой комнате, бывшей столовой священника, среди стеллажей с папками и опухшими от старости книгами.

Он стал научным сотрудником: возился с экспонатами, делал описи, давал статьи в специальный журнал. Оторвавшись от стола, шел рыться в подвалах. Там среди трухи и паутины можно было еще отыскать рукописные тексты, или старопечатные книги, или утварь, которой пользовались сотни лет назад.

Николаю казалось, что весь он пропах этими подвалами, смесью ладана, восковых свечей, мышеедины и бумажной гнили. Но работал он честно, чтобы не подвести отца — и вообще потому, что иначе работать не умел.

В побурелых ломких страницах, исписанных полууставом или шрифтом с «ятями», Стычинский провидел свое грядущее великое откровение, — так же, как прозревал бы его в звездах небесных или бактериях под микроскопом.

Родители (конкретно, мать от школы) однажды получили новую квартиру; Николаю с приличествующими наставлениями оставили их старую, однокомнатную.

Разумеется, он поступил в заочную аспирантуру и начал готовить кандидатскую: «Малоизвестные старообрядческие сочинения XVII века в коллекции ...го историко-архитектурного заповедника». Когда Николаю перевалило за тридцать, мать принялась все чаще и настойчивее заговаривать о женитьбе, о прелестях семейной жизни.

Он и не возражал бы, да вот избранница все как-то не находилась. Свои, из заповедника, либо были сущие серые мыши, либо циничные наглые бабы. А найти ту, единственную, свою мистическую половинку — было для Стычинского немногим менее важно, чем получить то самое откровение...

Романы у него случались редко. Одно время, как и всех очень молодых людей, Колю привлекали женщины постарше. Потом его довольно долго терпела Алевтина, полная блондинка с сонными глазами, медсестра из районной поликлиники.

Алевтине было наплевать на Колины полеты и завихрения, ей просто нужен был в жизни непьющий и небьющий мужик. Но Стычинский жениться не спешил, — и, в конце концов, медсестра вышла за своего старого друга, кстати вернувшегося из мест заключения, домашнего «мастера золотые руки» и классного добытчика. Николая она оставила спокойно, просто, как очередного пациента после курса лечения. Он не возражал.

Ему было уже тридцать четыре, когда случилось это.

...Однажды в мае, испытывая непреодолимое беспокойство, Николай всерьез собрался поискать свою андрогинную половинку. Что-то подсказывало ему: это может случиться сегодня. Когда резкий дневной свет смягчился перед закатом,

Стычинский отправился побродить по центральной улице, а затем и по путаным аллеям густого, точно лес, парка на крутых склонах над широкой рекою.

С бьющимся сердцем и горящими щеками, бродил он допоздна, смутно надеясь, что вот сейчас увидит ее — стройный силуэт между осыпанными белым цветом акациями. А может быть, она будет сидеть под фонарем, на скамье с книгой?

В любом случае — одна, непременно одна, полная того же смутного волнения, которое ведет Николая, ждущая той же мистической встречи... Они сразу же — да, сразу! — узнают и поймут друг друга. Не будет этих клоунских заигрываний мужчины и мнимо-грубых ответов женщины, предваряющих сдачу.

Они без лишних предисловий пойдут рядом, и разговор их будет предельно откровенен, и навеки прервется одиночество Николая. Идя, он заранее проговаривал в уме их возможный диалог, в котором почему-то повторялись фразы: «Я люблю вас, как самого себя» — «Я и есть вы, вы и есть я»...

Он уже видел ее матовое продолговатое лицо, ресницы — крылья ночной бабочки, темные волосы до плеч, звездные огоньки в чуть раскосых глазах. Но тут рядом шумно остановилась отсвечивающая серебром торпеда; стекла ее были черны, горели только подфарники.


Шел 1993 год, второй после Катастрофы. Произошел слом всего милого и привычного, и вокруг уже начали появляться эти особые люди, добротно и дорого одетые, на иномарках с зеркальными стеклами; люди, словно доселе спавшие в каких-то подземельях или гробах и восставшие по зову сатаны; люди, отделенные незримой стеною от простых смертных, — новые, не обремененные ничем человеческим хозяева жизни...

Пешеходная аллея здесь как раз вливалась в узкую, заставленную пышными деревьями улицу; машина загородила перекресток. Открылась дверца, и вылез, распрямляясь, мужчина.

Поначалу даже не успел Николай разобрать его облик: ничего, кроме маниакального блеска глаз под карнизом лба, кроме резких и хищных движений, кроме шелеста черного плаща, звука, похожего на шорох газетных листов. Так могла бы двигаться на земле гигантская летучая мышь.

Стычинский даже не успел, как следует, испугаться, когда ночной водитель, подскочив к нему, необычайно сильными руками схватил за плечи и впился ртом в шею... От гладких лакированных волос мужчины разило сладкою парфюмерией.

Николай вообще не был готов к подобным ситуациям — не умел защищаться; несмотря на рост и крепкое сложение, взять его голыми руками мог любой напористый негодяй. Он боялся боли и боялся причинить боль или увечье, — мамин мальчик был Николай.

Поэтому лишь через несколько секунд начал он отбиваться, да и то больше словами, чем руками. «Боже мой, что вы, послушайте... не надо, оставьте меня!» Но тот присасывался все сильнее, целуя взасос в одно место, в шею за левым ухом. И странен был этот долгий бешеный поцелуй.

Поначалу не сомневался Николай в том, что перед ним лишенный всяких тормозов, возможно, пьяный богатый педик. Но вдруг почувствовал от впившихся губ и зубов нечто диковинное, блаженную муку, которую хотелось и длить без конца, и прервать немедля.

Он словно бы растворялся в этой муке, переставал быть отдельным «я», становясь частью и проекцией некоего вселенского целого, как ему и мечталось. И все же, это слияние с чьей-то коллективной душою было тревожным и темным...

Наконец, самосохранение взяло верх, и Стычинский, разом одолев свою робость и гипноз поцелуя, сделался беспощаден. Обеими руками сдавив голову незнакомца, отодрал ее от себя — и на мгновение в свете одинокого тусклого фонаря на столбе увидел покатый, с залысинами, лоб, глубоко посаженные глаза... Затем он швырнул кровососа назад, прямо на машину.

Отбрасывая незнакомца, Николай почувствовал, сколь тот тяжел и неподъемен. Будто не человека он толкнул, а быка. Чувство подтвердилось громким ударом тела о машину, наверняка погнувшим стальной корпус.

Видимо, лишь расслабленность, в которую впал чужак, ненасытно целуя жертву, позволила Стычинскому, от природы весьма дюжему, оторвать и отбросить этот живой вакуумный насос.

Хорошо представляя себе, что сейчас сделает с ним этот монстр, уже слыша горловое рычание, мало похожее на людской голос, — Николай бросился прочь, назад по аллее.

Асфальт скоро кончился, — но прямо по заросшей круче, скользкой от недавнего дождя, по вязким осыпям, сквозь непролазные кусты мчался вниз Николай, вниз, к реке, на набережную. Бежал, скользил, катился, лишь глаза руками прикрывая, чтоб не выбило веткой... Ушел. Даже бумажник не потерял.

Грязный, оборванный, невдалеке от моста, желтыми световыми столбами игравшего в воде, принялся ловить такси. И думать было жутко о том, чтобы аллеями возвращаться наверх: вдруг у того какое-нибудь сверхъестественное чутье, и он уже крадется навстречу? Иномарки, подлетавшие по набережной, тоже пугали, он даже поднятую руку прятал. Вот остановится сейчас, отворит погнутую ударом дверцу, и...

Бог не попустил. Двое, таксист и частник на «жигулях», испачканного, нервно дрожавшего Николая не захотели взять; подобрал пенсионер на старенькой «волге».

По дороге сплел Стычинский байку о том, как он, возвращаясь с посиделок, случайно упал в неогороженный ров для трубопровода. Водитель внушал ему, что надо меньше пить. Николай заботился лишь об одном: как бы не упасть и не потерять сознание. Кровь с шеи дотекла под рубахой уже до пояса.

Дома он тщательно промыл и продезинфицировал рану. Укус мало напоминал о человеческих челюстях: круглые глубокие дыры оставила четверка клыков. Вызывать «скорую» не хотелось, чтобы не давать объяснений, которым все равно не поверили бы.

Почему-то Николай стыдился медработников, которые наверняка решат, что он, пьяный, валялся на земле и был искусан большой собачищей... Словом, возился сам, и сам после всего забинтовал. Вроде бы получилось, скоро утихла рана. А ночью началось невообразимое. Укус почти не болел, но все тело Стычинского окатывало мартеновским жаром; по венам неслась расплавленная сталь. Начиналось превращение...

Прежде всего, он решил взять отпуск. Едва дотащился до заповедника. Там все с первого взгляда признали его тяжелобольным, а непосредственная начальница, завотделом, предложила идти на бюллетень: «Отпуск тебя подождет, лечись, вон — лица нет».

Но Николай из последних сил настоял на своем. Он еще не знал, что с ним происходит, но интуиция подсказывала — теперь врача тем более нельзя вызывать, нельзя никому ничего показывать... Шарф на шее сочли признаком простуды. В общем, отпуск он получил и на три недели залег дома.

Даже за отпускными, когда их начислили, ходил с доверенностью отец. Кстати, родителей обмануть оказалось проще всего. Работа, диссертация, одинокая холостяцкая жизнь, — устал мальчик, пусть, пусть отдохнет...

В последние дни лежки внутренний жар достиг предела. Хотя, стараниями матери, холодильник всегда был полон, есть Николай почти не мог — выворачивало даже от ложки сметаны или куска яблока. Должно быть, сгинул бы он от голодного истощения, если бы не одно, на первый взгляд, смешное обстоятельство.

В числе прочих продуктов, хоть сын и был вегетарианцем, почтенная Нина Прохоровна, всегда надеявшаяся, что «эта Колина дурь пройдет», принесла колбасу-кровянку. Мальчик обожал ее в детстве... И вот — полумертвого Николая, в очередной раз подползшего к холодильнику, чтобы сунуть раскаленную голову в морозилку (это ненадолго помогало), вдруг необоримо позвал запах колбасы. Он резал ее и ел, даже без хлеба, — глотал и не мог насытиться...

В те минуты Стычинский понял: его укусил вампир. Такой, как у Брэма Стокера или Анны Райс. Теперь организм перестроился, и он, Николай, может питаться только кровью. В крайнем случае, ее производными. Но все-таки свежая кровь манила, как ничто иное...


Николай дознался об этом, когда вполне выздоровел и вернулся на службу. Да не то, что выздоровел, — стал силен, точно медведь, и почти неуязвим.

Последнее свойство обнаружилось дома, когда новоявленный вампир плеснул на себя растопленным маслом (для разнообразия, пытался жарить кровянку). Кожа на запястье лишь чуть порозовела; боль прошла через минуту, никакой ожог не возник.

Силища же проявила себя, когда произошел разрыв водопроводной трубы в туалете рядом с фондом. Вода, хлынув из маленького сортира, устремилась под двери комнаты, где в десятках громадных ящиков сохранялись бесценные экспонаты — старинные книги, фото, автографы великих...

Дамы метались, будто всполошенные куры; несколько наскоро созванных сотрудников сильного пола начало растаскивать ящики, но, судя по темпу работы, не завершило бы ее и за сутки... Мало помог вызванный слесарь.

Стычинский в это время был на втором этаже, у завотделом; туда панически позвонили, и он помчался на место бедствия. Придя же, играючи выкинул в коридор всю начинку фондов, за что удостоился безмерных похвал, возгласов «Микула Селянинович!», а также был сплошь измазан помадой.

И вот тогда-то, целуя в ответ безобиднейшую молодую сотрудницу, он впервые почувствовал, что готов сомкнуть вновь выросшие клыки у нее на горле. Даже знал, как и под каким углом надо кусать, чтобы кровь, не разбрызгиваясь, хорошей струею хлынула прямо ему в рот... Неведомо откуда пришло это мрачное знание, и Николай испугался за себя и за людей.

Еще резче, острее проявилась эта новая тяга через несколько дней. Соседка по лестничной площадке, тихая пьянчужка, убегая на часок по неотложному делу, попросила присмотреть за трехлетнею дочкой. Это случалось и раньше, до укуса и преображения; Николай охотно опекал беспокойную, егозливую, но неожиданно умную и охочую до «философских» бесед Светку.

Вот и сегодня, после безумной беготни по комнатам, кувырков на ковре, засад под мебелью и выпрыгивания из-под нее с «индейским» воплем, — Светка, наконец, приустав, плюхнулась на колени к Николаю и завела разговор.

Тут-то Стычинский и поймал себя на том, что не столько слушает лепет о детских и щенячьих носиках («почему у детей они сухие, а у щенков мокрые?»), сколько с небывалым интересом и жадностью рассматривает розовую Светкину шейку с синими под тонкою кожей венами.

В голове не по-человечьи легко и быстро сложился план, — как избавиться от трупа, что сказать матери... Рассказывая, он не посвящал меня в подробности, лишь заметил, что людям такое придумать не под силу и никаким сыщикам не раскрыть.

Еще несколько секунд, и Николай совершил бы вожделенное. Он знал, что лишь за этим последует полное и счастливое насыщение, — куда там кровянке или сладкому аптечному гематогену! Вампир уже склонялся к щебечущей Светке, — но вдруг новая догадка, встряхнув, будто электрический разряд, задержала его.

Если он сделает это сейчас и выпьет кровь девочки, то не удержится и станет убивать каждый день. Приканчивать людей регулярно, избавляться от трупов и искать новые жертвы. Он видел нечто подобное в старом французском фильме «Голод», где ненасытную вампирессу играла красавица Катрин Денев.

Николай просто не мог себе позволить единожды сорваться — и потом всю жизнь, возможно, вдесятеро более долгую, чем у людей, а то и бесконечную, вопреки своим убеждениям, всему строю своей души, — искать, убивать, высасывать, прятать, искать, убивать!..

Чудовищным нажимом воли он заставил себя тогда отвернуться от детской шейки и стиснуть зубы. Соседка задерживалась; чтобы отвлечься, Стычинский затеял кормить девочку. Мать оставила еду; как и следовало ожидать, Светка раскапризничалась, есть не хотела, все лицо себе вымазала молочной кашею...

Николай уговаривал, упрашивал, заставлял... словом, коротал время, пока не вернулась мамаша с сильным водочным запахом и не начала бурно благодарить. Пожалуй, добрая женщина, мать-одиночка, была не прочь женить соседа на себе. Но и внешностью, и культурным уровнем она уступала даже былой Алевтине...

Затем у Стычинского начался период, который он назвал «поиском еды», но в деталях описывать не стал: «Вам-то зачем, вы нормальный человек». Он искал, чем можно полноценно заменить живую кровь жертв.

О вегетарианстве пришлось забыть напрочь: помимо кровяной колбасы и все тех же приторных аптечных плиток, частично утоляло голод сырое мясо, особенно насыщенные кровью легкие или печень. Кстати, приучить себя к сырому мясу оказалось настоящим подвигом, тем более, что любые гарниры или приправы желудок Николая отвергал.

Скоро Стычинский нашел вторую работу — стал читать в одном колледже лекции по истории литературы. Кроме того, один из школьных приятелей, владевший несколькими прилавками на самом большом городском книжном рынке, поставил Николая торговать в выходные дни.

Добавочный заработок был нужен, чтобы покупать донорскую кровь или кровезаменители. Очевидно, немало пришлось переплачивать за все это медработникам...

Поначалу он боялся, что подойдет кровь не каждой группы или, скажем, только с определенным резус-фактором*; потом сообразил, что лет сто или пятьсот назад вампиры наверняка ни о чем подобном не догадывались и перекусывали любое подвернувшееся горло. Выжили, — стало быть, годна любая кровушка...



Николай бегло вспомнил о каком-то перфторане, он же «голубая кровь»; о белорусском кровезаменителе микродезе и о немецкой искусственной плазме из Гронингена, институт «HaemoProbe», после приема которой он чуть было не отдал Богу душу... Судя по всему, поиск был нелегким и опасным. Но, в конце концов, Стычинский решил вопрос — как питаться, не убивая...

Как я понял, немало времени посвятил Николай проверке всех тех утверждений, которыми полна фантастика о вампирах, и почти все они оказались вздором. Прежде всего, природа созданий, питающихся кровью, не имела отношения к мистике.

Действительно, — если вампир не загрызал свою добычу насмерть и той удавалось освободиться, то укус запускал механизм преображения.

Но, делаясь кровососом, человек отнюдь не становился ходячим трупом, слугой сатаны, а стало быть, и не боялся солнечного света, и не спал весь день в темном месте, предпочтительно — в гробу, набитом землей. Сон оставался нормальным, ночным; все жизненные функции отправлялись, как обычно.

Преображенный — и это Николай тщательно проверил на себе — не испытывал также страха перед крестом или иконой; на коже вампира не оставляла дымящихся язв святая вода.

Стычинский преспокойно входил в церковь и отстаивал минут десять-пятнадцать, слушая богослужение, — дольше он и прежде не выдерживал... Не приносили неприятных ощущений ни чтение Библии, ни скажем, молитвы вслух.

Чеснок тоже не стал страшным или отвратительным, — просто Николай больше не мог употреблять его в пищу, как и любые другие продукты, не содержавшие крови.

В зеркалах Стычинский милейшим образом отражался, в чужую квартиру мог спокойно войти без приглашения; словом, весь вампироведческий фольклор оказался полным вздором, и даже очень понравившийся Николаю роман Стивена Кинга «Салимов удел» — абсолютною выдумкой.

Не выдерживали критики и серьезные, энциклопедические определения вампиров. Сам термин, оказывается, был лишь западным искажением давнего южнославянского «упырь» или «упирь».

В библиотеке заповедника он нарочно нашел старый том Владимира Даля, где и прочел о том, что это — «перекидыш, перевертыш, оборотень, бродящий по ночам ведмаком, волком или пугачем... и засасывающий людей и скотину».

По Далю, «злые знахари, по смерти, бродят упырями, и чтобы угомонить их, раскапывают могилу и пробивают труп осиновым колом».

Употребленное у Пушкина понятие вурдалака вообще отзывалось путаницей: «красногубый вурдалак», который на кладбище во тьме «кости гложет», обнаруживал, скорее, черты вервольфа, вовкулака, короче говоря, волка-оборотня, то есть другого мифологического персонажа...

Да, все литературное было чепухой, — кроме, разве что, хождения ночами. Тот, укусивший Николая, сделал это именно ночью, и в безлюдном месте, — но наверняка ради конспирации...

В надежде хоть что-нибудь узнать о природе кровососущих тварей, он обратился к зоологии. Единственными возможными «собратьями» по питанию оказались летучие мыши из семейства листоносых (Phyllostomidae), прежде всего, один их вид — Desmodus rotundus, скромно названный по-русски вампиром обыкновенным.

Десмодус обитал, главным образом, в Южной Америке, пил кровь людей и домашних животных; два родственных ему вида охотились за кровью птиц. Зловещие, конечно, зверьки, тем более — разносчики вируса бешенства; но физиология у них была самая банальная, никаких особенных отличий от других рукокрылых...

Интересно, что такие свойства Стычинского, как особая крепость словно бы дубленой кожи и каучуковых мышц (наверное, от обновленной природы мускулов шла и его громадная физическая сила), в мифах упоминались разве что намеками, зато были вовсю заявлены в мистических боевиках.

Тамошние элегантные «вэмпайры» могли хоть взвод солдат раскидать. То ли сработала неуемная фантазия сценаристов, то ли — и впрямь что-то знали о таинственной «малой расе» спецы по «хоррору», голливудским ужастикам. Но связаться с заокеанскими вампироведами пока не удавалось...

После случая в фонде свои нелюдские качества мой новый знакомец тщательно скрывал. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь начал догадываться о его истинной сущности. Слава Богу, ничем не болел; вероятно, это было общее у вампиров — абсолютное здоровье.

Иначе их разоблачал бы первый же анализ крови, обнаружив густую, вязкую, мгновенно твердеющую жижу в венах. А уж что показал бы рентген!..

Так прошло много, много лет. Седина проступила в по-прежнему густых волосах Николая, — других изменений организм не претерпел. Настало новое тысячелетие. То, что было сломано в мире полтора десятка лет назад, срослось уродливо, но достаточно прочно; острая боль утраты сменилась глухою, ноющей и неотступной.

Он служил в своем заповеднике, подрабатывая лекциями, книготорговлей, частными уроками и чем придется. Умерли родители; бабушка Броня давно покинула мир. Он стал вполне одинок и молчалив.

Но замаскироваться идеально все же не удалось. Стычинского разоблачили.

Нет, он никак себя не «продал». Просто однажды зимой к нему, зашедшему в подземный переход, в кафе, выпить стакан томатного сока (красные соки были «условно съедобны»), без лишних предисловий подошла женщина.

Таких, как она, Николай видел редко, разве что когда перелистывал буржуйский журнал с топ-моделями и кинодивами где-нибудь в парикмахерской.

На шубе с длинным серо-серебристым мехом еще не стаяли снежинки; снежинки блестели на непокрытых темных волосах, туго стянутых вокруг головы; чуть раскосые, жесткие изумрудные глаза волновали своим блеском и странным выражением. У женщины было смуглое лицо, узкое, словно лезвие. Она смотрела на Стычинского азартно, весело, жадно, испытующе и почти влюбленно.

Точь-в-точь, как незнакомка Блока, «дыша духами и туманами», вернее, одуряющими парфюмами, снегом и дорогим ароматизированным табаком, — женщина подошла вплотную, и внутри у Николая все взыграло.

Она выпростала из мохнатого рукава тонкую белую руку; длинные изогнутые ногти сверкали блестками по алому фону, их блеск гипнотизировал, и женщина это знала. Властно и необычайно интимно положив пальцы Николаю на сгиб локтя, сказала с чарующей хрипотцою:

— Здравствуйте! Извините, но я очень хочу с вами познакомиться. И все мои друзья — тоже...

Он понял сразу — и рефлекторно отдернул руку, чуть не опрокинув стакан с соком. Женщина низким, грудным смехом рассмеялась; Николаю стало ясно, что он никуда не денется. Все же в главном были правы Стокер и компания: в мире издревле жили они, кровососы, находившие друг друга неким телепатическим чутьем.

Женщина представилась — Агнесса — и уже через минуту, взяв Николая под руку, увела его из кафе. Они шли по заледенелой центральной улице, в честь выходного дня свободной от транспорта; с огромной площади летела навстречу вьюга, но Агнесса была приятно возбуждена, курила и щебетала, будто старая приятельница.

Они Стычинского давно ищут; очень рады, что он не погиб тогда, в девяносто третьем (у Николая споткнулось от ужаса сердце) и стал «таким здоровяком и красавцем»... Глаза женщины дразнили и ласкали неизъяснимо; рука то поглаживала, то сжимала шаловливо бицепс вампира.

Пригласи его Агнесса тогда за собой, поведи куда угодно, — пошел бы, не дрогнув. Вряд ли это опасно: их наверняка не столь много, и своих они берегут, как зеницу ока...



Но Агнесса заставила помучиться, и не один день. Оказывается, вечеринка собратьев по «малой расе» (единокровных, как она выразилась) должна была состояться лишь в среду.

Там Николая надлежало представить по всей форме и торжественно принять в «древнейший в мире клуб». Женщина несколько раз повторила адрес и время сбора: записывать не велела, для секретности.

За углом, возле сквера на старинной улочке, она сдержала шаг возле большого, точно сарай, лакированного джипа с черными зеркальными стеклами. Обняла голову Николая, привлекла к себе и коснулась своими полными, яркими карминовыми губами его сразу высохших губ. Затем, еще раз смерив его ласкающим и чуть ли не страстным взглядом, отворила дверцу и нырнула в джип.

Николай считал дни и часы до собрания не менее нетерпеливо, чем в юности — до встречи с очередной избранницей души, конечно же, единственной и неповторимой...

Он сделал занятное наблюдение над собой: со дня превращения Стычинского редко интересовали «человеческие» девушки, а вот Агнесса произвела другое впечатление, настоящий чувственный ожог.

То и дело вспоминал бедняга, как прижался ее горячий рот к его рту; как, когда садилась красавица в машину, разошлись полы ее шубы, оголив высоко открытые ноги в тонкой сеточке, в ловких сапогах, — в общем, все соблазнительные мгновения их встречи.

Он хотел Агнессу до скрежета зубовного, как доселе никого в жизни. И понимал, что в среду может получить ее — или, по крайней мере, сделать решительный шаг к этому...

Искать пришлось довольно долго, — слава Богу, что Николай вышел заранее. По указанному адресу находился частный особняк, один из тех, что в последний десяток лет по воле скоробогачей явились в самых лакомых местах города.

Никто в тех широчайших слоях народа, к которым принадлежал и Стычинский, даже не представлял себе, что находится и какая жизнь идет за этими, тесаного камня, оградами, за коваными узорами ворот, в хоромах с рыцарскими башенками, выросших на месте каких-нибудь старых добрых молочных или «Промтоваров».

Представляли нечто, виденное в фильмах, с зимними садами и картинными галереями, — но не удивились бы, узнав, что хозяева развлекаются, заманивая прохожих в подвалы с камерами пыток.

Особняки внушали людям больше трепета, чем некогда — овеянный мрачными слухами серый дворец КГБ: тот хотя бы имел отношение к закону, а за воротами «крутых» домов мог царить непостижимый произвол...

Вот такой особняк, полный загадочной и зловещей жизни, стоял на холме, в переплетении кривых улочек окраины, среди старых усадеб частного сектора с домишками, которые были по пояс белокирпичному замку.

Вечерело: немного помявшись, Николай позвонил в звонок сбоку от ворот. Наискось сверху на него глядел черный равнодушный объектив телекамеры. Звука Стычинский не услышал — и через пару минут снова нажал кнопку.

«Еще одна попытка, и убирайся отсюда», сказал под черепом тонкий, словно птичий голос. Николай вздрогнул, но все же опять потянулся к звонку. И в этот миг изнутри заскрежетало; открылась дверца в одной из толстых дубовых створок, покрытых чугунной вязью. Пригнувшись, Николай вошел.

Агнесса не дала ему ничего, похожего на пригласительный, не сообщила и какого-либо особого пароля. Николай полагал, что ему надо просто представиться. Но не успел он и рта раскрыть, как привратник, баскетболист во фраке, пытливо глянул гостю в глаза — и, вежливо склонив лакированную голову, предложил следовать за ним...

Стычинскому смутно запомнились в вестибюле кусты с небывало огромными розами красно-белой тигровой раскраски. «Может быть, их поливают кровью?» — пискнул тот же птичий голос.

Сквозь ячеистые стекла дверей лился желтый свет, было видно, как движутся мужские фигуры в черном и женские в длинных платьях — сиреневом, багряном, белом. Там звенел хрусталь и раздавался слишком резкий, хищно-визгливый смех.

Агнесса вышла навстречу, гибко лавируя между гостей, шурша, будто жук надкрыльями, зелено-золотистым блестящим платьем. Ее меловые, безупречной формы плечи и грудь почти до сосков были обнажены, на статной шее искрилось гранатовое колье.

— А вот и ты, — сказала Агнесса, протягивая обе руки. — Давай, я тебя со всеми познакомлю.

В следующие несколько минут Николаю пришлось пожать с полтора десятка крепких, словно тиски, мужских и нежных, но странно твердых под кожею женских рук.

Его представили людям самым разным, молодым и в летах, полным и спортивно сложенным; одному аккуратному песочно-ветхому старцу в дымчатых очках, одной разряженной краснолицей толстухе самого базарного вида и двум ее мрачным мужеподобным дочерям, залитым бриллиантами...

Некоторых Стычинский даже знал в лицо, они принимали участие в телепрограммах вроде «Именно тот» или «Громкое имя». Депутат парламента, крупный чин налоговой полиции, модный кутюрье...



Гости были несхожи внешне, но очень подобны друг другу какой-то закрытостью, отстраненностью, словно каждого облегал невидимый прочный лак. Стычинского, похоже, никто доселе так не воспринимал; сослуживцы считали несколько замкнутым, но скромным и добрым мужиком, всегда готовым прийти на помощь.

Он беспокоился оттого, что видел в единокровных — чуждые, отделенные непреодолимым барьером существа. Это значило, что Николай, будучи вампиром, тем не менее, ощущал своих собратьев, как чувствовал бы их обычный смертный. Ему было тоскливо и тревожно. Несколько раз лишь присутствие Агнессы, продевшей голую руку ему под локоть, удержало от поспешного и постыдного бегства.

Как бы то ни было, Стычинский пытался держаться непринужденно, и это ему удавалось. Не слишком изменился в лице он даже тогда, когда Агнесса свела его с плечистым брюнетом в синем пиджаке с вышитым золотым штурвалом «Ротари-клуба».

У брюнета был высокий, покатый, залысый лоб цвета бледного мрамора; глубоко сидели колючие черные глаза. От волос его пахло приторно-сладкою парфюмерией. Звали мужчину Геннадием Лазарчуком, он занимал должность одного из директоров коммерческого банка.

Пальцы у Николая все же дернулись, когда он здоровался с Геннадием, и словно бы заныл на шее давно заживший шрам от клыков... Тот, вежливо кланяясь, без улыбки смотрел исподлобья. Узнал ли, помнит ли? Черт разберет, — но ведь Агнесса знала откуда-то историю о превращении Николая...

После легкого фуршета в комнате почти без мебели, лишь со столиками да с малиновыми диванами под стеною, между парами коринфских полуколонн, — фуршета, где из бокалов для шампанского пили кровь с минералкой, — по сигналу хозяйки, той самой краснолицей особы, похожей на новогоднюю елку, перешли в другое помещение.

Здесь расселись кружком в глубокие кресла вокруг вделанной в узорный паркет шестиугольной звезды из алого, с черными прожилками камня. За Николаем оказались громадные напольные часы, похожие на поставленный торчком гроб великана, с маятником величиною в автомобильный руль.

В широких пышных багетах темнели по стенам картины, явно старинные, потускнелые натюрморты с обилием битой дичи и рыбы, с разрезанными окороками и чудовищными омарами.

Личности, беспечно болтавшие вокруг Николая и Агнессы, все как один выглядели предельно холеными, просто излучали благополучие. Разговор, под тихий лепет доброго старого Дюка Эллингтона, звучал самый легкий, но не без скрытого подтекста. Так, Агнесса, призвав общее внимание к новичку, заявила:

— Ничто случайно не происходит, братики-сестрички! Смотрите, какой красавец Николай, какой он высокий, сильный... да он бы и без превращения добился очень многого! Но вот — судьба (неужели она искоса взглянула на Лазарчука?) привела его в нашу компанию. Значит, случай выбирает не кого попало? Значит, это вообще не случай?..

— Ты права, дорогая, — зашелестел старец в дымчатых очках, маститый адвокат, вынимая изо рта большую сигару. — Мы об этом беседовали еще с этим... ну, как его? С этим...

— С Наполеоном! — брякнула хозяйка и сама первая захохотала. Ее, впрочем, никто не поддержал, а дочки пуще насупились.

— Да нет, раньше, намного раньше... Но, кажется, таки во Франции! А, неважно... Алхимик он был, что ли, или лекарь... Он был смелый, — не из наших, но хотел познакомиться. Кровью вообще занимался, да... Спрашивал, почему, там... один умирает, другой превращается. Я ему и объяснил — вероятность, статистика. Да... Хилый просто не оборонится при укусе, подохнет. Естественный, понимаете, отбор...

— Так это ж класс! — обрадовался депутат, пузатый лысеющий коротышка в полосатом костюме, все время дрыгавший ногою, положенной на колено. — Вот... всякая дрянь не попадает в единокровные. Отборная, можно сказать, гвардия... элита!

(«Если б это было так, то какой бы черт занес тебя в это общество!» — четко подумал Николай.)

Далее беседа, следуя банальным интеллигентским руслом, но окрашиваясь особыми тонами, ибо ее вели особые существа, — беседа пошла о том, что сама природа, или Бог, или слепая судьба не уравняли на Земле расы, народы, да и отдельных индивидуумов.

Никто не высказывал противоположного мнения, — наоборот, все будто соревновались, соглашаясь друг с другом: ну, конечно, какое там равенство и братство! Бред, утешение для слабаков и бездарей...

Вспоминали римских патрициев и российских дворян: «Вот уж где культура передавалась по наследству!» — «Да-а, барские имения — это очаги...» — «Любые таланты развивай себе свободно, а стол тебе накроют и тарелки вымоют».

Николаю приспичило сказать, что ведь с кого-то это наследование начиналось; кто-то первым усвоил «культуру», чтобы передать ее потомкам, а до того был хам хамом. Опять же, сдержался...

— Ну, это к нам отношения не имеет, — вдруг задорно сказала Агнесса. — Я сама не из графьев, и большинство тут, в общем... (Шумное одобрение хозяйки.) Разве нам надо быть чьими-то сыновьями или внуками? Один укус, и все! И все дворянство!..

— Э-э, матушка, не скажи! — Подняв руку в сухих коричневых пятнах, старик погрозил пальцем. — К укусу надо быть готовым, как к посвящению; надо уже кем-то быть, может, и по наследству... А! — Он легонько хлопнул себя по лбу. — Сбили меня с толку! Не Франция это была, — Англия. Да... Ну, говорили мы о крови, о кругах кровообращения. Они тогда ни шиша не знали, врачи эти. Я ему мно-ого чего рассказал, — того, что нашим известно. Гарвей** его была фамилия, да!..

Но этой темой уже не интересовались. В комнате, разбившись на пары и тройки, щебетали о каких-то общих знакомых, покупках, ремонте дачи; об известных всем присутствующим уголках европейских столиц говорили в таком тоне: «Ну, помните, там, напротив Лувра, слева, есть такой магазинчик...».

Агнесса поддерживала общий тон, то расспрашивая Николая о подробностях его жизни, то рассказывая забавные случаи из своей; он кивал, улыбался, но чуял, что вокруг готовится нечто серьезное и важное... может быть, важное и для него!

Опять, пуще прежнего, захотелось сбежать куда подальше. Но манило колено Агнессы, словно невзначай выглядывавшее из разреза на платье. Да и, честно говоря, придавливал страх. Лощеная команда вампиров внушала его однозначно, напоминая о классическом изречении великого комбинатора: «У нас длинные руки».

Свой, не свой, а — возникни опасность разоблачения тайны особняка на окраине, и могут враз перемениться любезные сородичи...

Он снова и снова ощущал себя лишь слабым человеческим созданием, которому не по адресу досталась грозная суть упыря. Но трогала за руку Агнесса, — «в каких мирах изволите витать, сэр?» — и вновь горячим и сладким заливало грудь, прерывисто билось сердце.

Пусть ожидает Николая некое испытание, инициация, необходимая для того, чтобы стать вполне своим, — пусть! Быть может, есть в доме уютная комната, где после всего он очутится наедине с ней...



Ударил гонг, и негр в пурпурной с золотом ливрее ввел девушку, одетую в белый балахон. Николая почему-то бросило в жар от этой ливреи, от торжественно-неподвижного черного лица негра и глаз его, похожих на крутые облупленные яйца. Бедный музейный сотрудник не различал, где аристократизм, а где дорогостоящий китч, подражание.

Все примолкли, оборачиваясь к вошедшим. Кто-то громко задышал, причмокнул; хозяйка облизнула толстые губы, а старичок даже привстал. Негр вытолкнул девушку наперед, на каменную звезду, словно продавал ее на рынке рабов.

Та ступала покорно, с каким-то вялым автоматизмом; блекло-голубые глаза казались не то одуревшими от наркотика, не то просто до смерти напуганными... и усталыми от долгого испуга.

В следующую секунду Николай узнал девушку. Это была Света, дочь его прежней непутевой соседки, его бывшая подопечная, которой он чуть было не прокусил шейную артерию.

После смерти родителей Стычинский перебрался в их двухкомнатную квартиру, а свою продал (что, кстати, очень помогло в приобретении запасов донорской крови и кровезаменителей); с тех пор, вот уже лет восемь, он Светки не видел.

Она вымахала с версту, мосластая, большерукая, с нелепо остриженными белобрысыми волосами. Но, несомненно, это была Светка, создание, обреченное на унылую жизнь и скорую ужасную гибель.

Отрепетированным движением (не в первый раз?) черный служитель сдернул с девушки балахон. Она осталась обнаженной.

Все последовавшее случилось менее, чем за минуту.

Пройдя известное преображение, Стычинский сделался раз в десять сильнее. Очевидно, то же произошло и со всеми членами этого сообщества.

Но, надо полагать, разница в силе между Николаем и другими пропорционально сохранилась; рослый и могучий от природы, Стычинский остался самым дюжим среди присутствующих.

Он и сам не ведал, почему, вдруг забыв о пальчиках Агнессы, все более откровенно поглаживавших его запястье, — встал и шагнул на центр комнаты. Что-то, словно разжавшаяся пружина, властно бросило Николая...

Один взмах руки — и негр, несомненно, обычный человек, буквально кувырнулся через голову, отлетая к двери. Следующим движением, напоминавшим рабочий ход поршня, Стычинский поднял девушку на руки.

Она была легка, словно пук соломы, и никак не ответила на его действия: висела на руках кукла-куклой, уронив голову, руки и ноги. «Зомби», подумалось Николаю: но все равно, начатое следовало довести до конца.

Ожидая всеобщего нападения, он вскинул девушку на левое плечо и сжал кулак. Безоружный, один против полутора десятков нелюдей, а также их наверняка вооруженной охраны, Николай, Бог весть почему, чувствовал себя всесильным. Удар, и рухнут стены, рассыплются двери, вылетят, будто от тарана, дубовые, одетые в чугун ворота...

Но единокровные не спешили. Разве что Геннадий, возможно, вспомнив ночь их кровавого знакомства на парковом склоне, подался вперед и, сжав подлокотники, издал нечто вроде глухого ворчания большой собаки. Ему положили руку на плечо, и Лазарчук стих, откинулся.

Все они, ни дать ни взять — зрители в театре, сидели на своих местах, не меняя удобных поз, с сигарами и тонкими сигаретами в выхоленных пальцах; все смотрели молча, с почти доброжелательным любопытством. И вдруг Николай увидел в этом неторопливом, вальяжном выжидании фрачных мужчин и ослепительных женщин — страшный, холодный опыт десятков веков.

— Я... я знаю эту девушку много лет, — начал Николай, чувствуя, что говорит тоном оправдания, и злясь, что не может говорить иначе. — И... я прошу... оставить ей жизнь, и... Иначе я буду вынужден... буду...

«Что же ты будешь?» — весело поддразнивали их безмятежные глаза. «Ну-ка, ну-ка, занятно!..»

Стычинский неожиданно для себя добавил:

— Ну, если вы за нее... что-нибудь уплатили, то я... Я отдам. Скажите, сколько и кому, — я уплачу!

Кто-то хихикнул, и Стычинский сразу понял, насколько идиотично его предложение.



Он уже напрягся, чтобы начинать штурм, — но тут заговорила Агнесса. Выпустив струйку душистого дыма, далеко откинув руку с сигаретой в длинном золотом мундштуке, заплетя ногу за ногу, она сказала размеренно, мелодично и спокойно:

— Ничего, ничего. О деньгах не беспокойся. Если хочешь ее забрать — забирай, милый. Никто тебе здесь не помешает, не надейся. (С разных сторон вежливо, но с хищной визгливой нотою хохотнули.) Только... ты же не повезешь ее в таком виде? Давай-ка, пойди одень... сама сейчас не справится. Рустан, проводи.

Еще прихрамывая и опасливо оборачиваясь, давешний, отброшенный Николаем негр повел показывать дорогу. Им вслед с любопытством смотрели единокровные. Впрочем, между ними уже завязывался какой-то новый разговор, будто и не устроил только что нелепо-героическую сцену буйный новичок...

Они уже выходили, когда хорошо воспитанному Николаю показалось, что, при всех обстоятельствах, уйти не попрощавшись будет жлобством. Поэтому он, переступая порог, вполоборота отвесил нечто вроде общего поклона.

И невольно замер, оглядываясь: Агнесса стояла во весь свой немалый рост, стройная, будто афинская кора*, с такими рдяными огнями в глазах и бронзовым сиянием вокруг волос, что Николай чуть было не бросил обратно в комнату дохлую Светку, — пользуйся, делай с ней, что пожелаешь, не хочу с тобой расставаться!..

— До скорого, беанчик**, — сказала Агнесса. — До оч-чень скорого...

Ему показалось диким это слово — «беанчик»; но, должно быть, Агнесса знала, что говорит, и Стычинский еще раз кивнул, ей персонально.

Негр по лестнице из холла проводил на второй этаж, в какую-то весьма скромную каптерку с потертыми стульями и рассохшимся шкафом; Николаю и в голову не пришло бы, что «навороченный» дом имеет подобные закутки.

В шкафу, на полках, лежало нехитрое Светкино добро: куртка на клетчатой подстежке, линялая джинсовая юбчонка, свитер, жалкое белье, колготки с надетыми поверх синими носками для тепла... Девушка так в себя и не пришла, смотрела голубыми пуговицами и позволяла одевать себя, будто медлительный туповатый робот: скажешь — «подними руку», слушается; «подними ногу» — держит, пока не прикажешь опустить...

Пока Светка стояла голой, Николай ловил себя на том, что ее угловатое, безгрудое, с цыплячьей кожею тело нисколько его не возбуждает.

Потом его вместе с волочащим ноги автоматом, Светкой, выпустили на улицу. Баскетболисты во фраках были невозмутимы, но в глаза не глядели. Качался под жестяным колпаком на столбе уличный фонарь, плясали вместе с ним черные кружева ветвей, летели снежинки. Со скрежетом захлопнулась дверца в монументальных воротах.

И суждено было в эту ночь Николаю испытать еще один, мгновенный, но, может быть, самый сильный страх. Не успел он отойти с девушкой и на двадцать шагов по кривой, плохо вымощенной улочке, как со стороны дома прошумело, распахнулись ворота, и вылетел сплошь черный квадратный джип, слепя фарами и шестеркою прожекторов, укрепленных над ветровым стеклом.

Адским рычащим видением подрулил вплотную... но пронесся мимо и исчез в стороне шоссе, куда и Николай вел спасенную, ловить попутку.

Вдохнув сытный запах выхлопа, Стычинский скорее вампирским чутьем, чем людским разумом догадался: коль скоро он увел у доброй компании ужин, машина пошла за новою добычей...

Давным-давно Николай не приводил к себе домой девушек. Со времен Алевтины была у него пара-тройка коротких связей, но подруги быстро исчезали, женской интуицией постигая нелюдя в чрезмерно сильном и неутомимом, скрытном мужике, который, к тому же, никогда ничего не ел и не пил спиртного, а пил только свою какую-то жидкость из холодильника, отнюдь не предлагая другим...

Сейчас, памятуя о том, что в квартире ни крошки еды (не считая крови в аптечной бутылке с делениями), Николай купил по дороге в ночном киоске вафли и персиковый сок.

Но, очутившись в холостяцком, забитом лишь книгами логове Николая, за кухонным столом, Светка долго, бессмысленно пялилась на стакан с соком, а потом и вовсе уронила голову на руки. Ее загадочный «сон наяву» продолжался, она не говорила ни слова и не отвечала на вопросы. Пришлось, стянув с девушки ветхие ботинки, уложить ее на матрац, издавна предназначенный для гостей.

Утром Стычинский проснулся от звона и лязга на кухне — звуков, не слышанных им с тех пор, как он жил один. Оказалось, Светка, проснувшись в полном сознании, ищет, чем бы взбодриться. Сок с вафлями с утра ей «не шел»... Увидев Николая в трусах и майке, с растрепанными волосами и вспухшим от сна лицом, презрительно оглядела его с головы до ног и спросила:

— Слушай, ты кто, вообще, — человек, что ли? Ни чаю, блин, в доме, ни кофе. Одна кровища в холодильнике, бр-р...

— Да я, понимаешь, — со вздохом ответил он, — я, ну... как эти, вчера. Но если ты подождешь, я схожу в гастроном, принесу. Так лучше чаю или кофе? А еды какой-нибудь?

— Да волоки все, если бабки есть, — был любезный ответ...



Вернувшись с покупками из ближнего магазина, Николай нашел Светку умытой, причесанной и даже подкрашенной, — хотя косметика мало что прибавляла ее унылой, бесцветной внешности. Он выкладывал на стол пакет «Якобс Монарх», ломти ветчины, запечатанной в полиэтилен, хлеб — и думал о том, что Светка, вероятно, привыкла просыпаться в чужих домах. Возможно, этим и промышляет.

— Ты, короче, водки не принес? Или пива хотя бы? — внезапно спросила она. И тут же сама ответила: — Ну, у тебя ж не в голове...

Выпив кофе и немного поев, Светка подняла на Николая пустые неподвижные глаза и сказала нараспев, мечтательно:

— М-м... была б я вампирша, я бы знала, как жить!

— А как?

Она, не ответив, продолжала завороженно глядеть в пространство, за пределы тесной и бедной кухоньки Стычинского. И тут Николай понял то, что вчера лишь смутными намеками являлось ему: особняк с комнатой для кровавых ритуалов — не случайность, не прихоть некоей группы особо обеспеченных единокровных.

Все они таковы, сильная, богатая, глубоко законспирированная часть нашего (а то и мирового) общества. Он, Стычинский, боящийся даже муху убить и подчас работающий сутками, чтобы достать денег на кровезаменители, — выродок, изгой, какая-то живая нелепость в дружном вампирском роду.

Должно быть, чтобы постоянно убивать и веками (веками!) прятать следы своих преступлений, несмотря даже на особую изворотливость в сокрытии следов, нужны огромные средства, — прежде всего, на подкуп властей.

Николаю, с его начитанностью и ярким воображением, вдруг представились напудренные, в париках следователи из chambre ardente***, суровые усачи в мундирах — чиновники тайной ее величества канцелярии при Бироне, мусульманские кадии, европейские крючкотворы и отечественные Порфирии Петровичи... всем, всем им давали на лапу кровососы! Да только ли на этом уровне?..

Стало быть, каждому ново-преображенному (не все же мы из состоятельных семей) вампирский орден дает что-нибудь на обзаведение, на хорошее жилье с прислугой и бронедверями, на черно-зеркальные джипы, на щедрые взятки, — словом, на образ жизни, приличный и необходимый постоянным и ежедневным убийцам.

Иначе на ком-нибудь одном, засыпавшемся, давно погорела бы вся «малая раса», грибницею пронизавшая все страны Земли, — особенно, вероятно, мегаполисы, где легче и промышлять, и скрываться. Надо думать, для вампиров особенно лакомы высокие должности, посты, дающие неприкосновенность, командные высоты в банках, в международных корпорациях. Чем богаче и выше, тем неуязвимее...

Внезапным прозрением Николай открыл для себя, кто, в большинстве, красуется на президентских трибунах под осеняющими знаменами держав, кто сходится на сверхтайные совещания в каком-нибудь Билдербергском клубе или еще более мощных незримых организациях... Может быть, после разговора о судьбах Земли ее истинным владыкам тоже приводят какую-нибудь одурманенную Светку?..

То ли фантазия, пришпоренная словами гостьи, нарисовала Стычинскому эту жутко-манящую картину, то ли, скорее, чутье единокровного, столь же четкое, как зрение или слух, — но Николай постиг истинность своего видения и содрогнулся.

Вдруг Светка бросила вилку на стол, мечтательно-блаженное выражение ее лица сменилось раздраженным. Резко повернувшись к стоявшему у окна Николаю, она спросила, будто выстрелила:

— А зачем ты, блин, вообще... вытащил меня оттуда? Одному себе забрать хочешь?

Стычинский не сразу сообразил, что ответить, — настолько ошарашил его вопрос, особенно вторая часть, предполагавшая в нем подлого и скрытного кровопийцу. Но, переведя дух, он все же сказал:

— Мне ты не нужна, — ты нужна себе. Я хотел, чтобы ты жила. Не мог позволить тебя убить, понятно? Они тоже поняли, слава Богу...

— Они не поняли, блин... Это ты не понял, дятел! — Окончательно взбеленясь, Светка ударила острым кулачком по столу. — Я себе не нужна... такая, как я есть. Мы себе такие вообще не нужны...

— Кто это, интересно, мы? — спросил Николай, опять же, сверхострым своим чутьем провидя кошмарную истину. Но Светка вовсе сорвалась с нарезки, заблажила, немедленно требуя «ну хоть сто грамм». Стычинский снова отправился в гастроном, причем хорошенько запер дверь квартиры, чтобы этой дуре не вздумалось сбежать. Он был намерен вытянуть из девушки все об этих самых «нас»...

Однако бывшая соседская малютка и не думала никуда уходить. Более того, она преспокойно разлеглась на диване Николая — и снова пошла на кухню лишь для того, чтобы сесть за стол и единым духом выпить рюмку «Полынной горькой».

О закуске и речь не зашла: сильно потянув носом воздух, Светка потребовала налить еще. Но тут уже Николай взял верх, заявив, что вторая рюмка последует за рассказом о том, кто такие «мы» и почему они себе такие не нужны.

Хоть Светка и начала с независимой реплики «да пошел ты», но все же принялась рассказывать, поскольку бутылка стояла на столе, и поведала о вещах настолько страшных, что человеческая ипостась Николая корчилась, не в силах принять услышанное, в то время как ипостась вампирская словно бы тешилась и ежеминутно подтверждала: верно, правильно, я знаю, так и есть...

Девушка говорила коряво, с массою отступлений и повторов, с бесконечными «блин» и «короче», — но главное Стычинский понял быстро.

Существовала не одна «малая раса», а две: кровососы и их потенциальные жертвы. Вампиры называли последних младшими братьями. Причем, симбиоз этот длился, надо полагать, с незапамятных времен.

Нет, конечно, — изголодавшийся кровосос вполне мог напасть и на обычного человека, такая кровь тоже годилась. Но в качестве постоянного и гарантированного источника пищи — так сказать, человекообразного скота — всегда были под рукой младшие братья.

Надо полагать, эта раса выработалась из числа самых слабодушных, покорных, зависимых особей. Из лепета Светки («ну, помнишь, блин, там, в учебнике... ну, короче, когда эти к царю ходили, — «кровавое воскресенье»...) Николай заключил, что младшие братья (и сестры) составляли ядро толпы, с крестами и иконами шедшей просить царской милости девятого января 1905 года — и получившей в ответ град пуль...

Да, вторая, «пищевая» раса участвовала в качестве пассивной, страдающей массы во многих исторических событиях и даже зачастую решала исход последних. Не иначе, как добровольные страдатели сделали возможными власть психопатов вроде Калигулы, империю Гитлера или расчленение Советского Союза...



Были ли эти странные существа просто мазохистами, наслаждались ли своими муками и смертью, так сказать, из любви к искусству? И да, и нет.

Несомненно, герои эротического мифа, хищная дама в кожаном бикини, сапогах, с бичом и ее послушный, блаженно унижающий себя партнер — были символом содружества двух рас, хотя это понимали только посвященные. Но символ, как всегда, не охватывал всей сложности оригинала. Младшие братья были корыстны; без этого, вероятно, они бы и не вершили свое многовековое служение.

От вампиров зависело, высосать ли всю кровь у очередной жертвы или удовлетвориться несколькими глотками. В последнем случае, младший брат оставался в живых, и на него начинал волшебным образом действовать укус. Жертва медленно, но верно становилась насильником.

Со всеми вытекающими последствиями: принадлежностью к самому закрытому и самому привилегированному в мире сообществу, с деньгами, роскошными апартаментами, бронеджипами, атлетами-охранниками. Было вполне реально, подольстившись к кому-нибудь из кровососов, заслужить его благоволение — и от одного сжатия клыков самому стать суперменом, счастливцем!

В надежде на это и жили младшие братья — физиологически обычные люди, однако, наделенные извращенным «счастьем»: быть всегда рядом с вампирами. Ставка была безумно высока, но и возможный выигрыш громаден: самая азартная лотерея в истории. У обычных человеческих существ был один шанс из многих тысяч — погибнуть от вампирьих клыков; но еще меньше было шансов на чудесное превращение...

Кое-как, буксуя в словах, девушка окончила свое объяснение. Явно радуясь тому, что ее, может быть, впервые в жизни так долго слушали, не перебивая, «младшая сестра» веско добавила — «Вот так-то» — и снова плеснула себе в стакан водки. Николай молча, понуро сидел напротив.

Выпив, Светка закусила хлебною корочкой, зажмурилась, сморщилась, громко потянула носом — и распялила на Николая уж вовсе хмельные и бессмысленные, белые глаза. Так они и смотрели друг на друга, пока гостья не спросила каким-то новым, хрипло-басовитым, вкрадчивым голосом:

— А ты что, совсем не пьешь?

— Совсем, — кивнул он. — Ну... если ты все про нас знаешь, то...

— Ничего, кроме крови! — размеренно произнесла Светка. И тем же низким голосом, сквозь который будто прорывался рокот внутренней стихии, негромко попросила:

— Укуси меня.

Стычинский не понял сначала, — вернее, умом-то понял, но некий неосознаваемый ужас глушил сознание, крича, что этого не может быть, что Николай ослышался, ошибся...

Но Светка повторила уже настойчивее:

— Укуси! Думаешь, я выпила, блин, так у меня кровь отравленная? Нет, это все равно... мне говорили, короче, хоть с водкой пополам, — не страшно... ну, для вас не страшно! Короче, у вас там все вредное выводится как-то, выбрасывается... Ну, что тебе, жалко? Вот, блин, слизняк попался, а еще вампир!..

— Ты хоть меня-то помнишь? — тихо спросил Николай. — Рядом жили, на Белинского. Я в тридцать шестой, вы в тридцать пятой. Мама твоя — Глафира Федоровна, а я — дядя Коля... Ну? Помнишь или нет? Мама жива, как она?..

Она ничего не помнила и не хотела вспоминать. Если вчера Светка походила на робота медлительного и покорного, то сегодня перед Стычинским был робот агрессивный, подчиненный одной узкой задаче. Беспрерывно твердя «укуси, укуси...», девушка поднялась с места, яростным движением оттянула на себе горловину свитера и рывком повернула голову вбок.

Наверное, более жутких секунд не было в жизни у Николая, разве что в ночь нападения единокровного. Содрав свитер через голову, костлявая бледнокожая Светка в розовой комбинации наступала на него и кричала властно, пронзительно... вскочив, он пятился, пока не оказался прижатым к стене. Тогда девушка схватила неожиданно сильными руками голову Стычинского и попыталась пригнуть ее к своей ключице.

— Сколько тебе заплатить, блин?! Все, что есть, продам, с себя продам все... на улицу, блин, пойду, продаваться... кусай!!

И тут Николай совершил то, чего никогда в жизни себе не позволял, — ударил женщину. Хотел легонько, просто в чувство привести, — но, при его носорожьей мощи, получилось неловко. Сметенная рукою Стычинского, словно грузом на крюке подъемного крана, полуголая Светка пролетела через всю кухню и врезалась виском в край плиты.

Николаю показалось, что он услышал сухой треск... Когда он подбежал к девушке, она лежала, нелепо извернувшись, как живые не могут. Распяленные до предела глаза точно видели другой, изумительный мир сквозь беленый потолок.

Стычинский не рассказывал мне подробно, что он делал и о чем думал в последующие минуты. Сообщил только, что в мозгу все время вертелись Светкины слова: «Кровь с водкой пополам... кровь с водкой пополам». Похоже, что Николай даже попытался воплотить этот рецепт на практике — смешал донорскую кровь из холодильника с остатками «Полынной горькой» и выпил этот коктейль...

Когда, с отвычки разом захмелев, он уселся на свою неразобранную постель, — зазвонил телефон.

Испугавшись до ледяного пота и вновь отрезвев, Николай поднялся с дивана. Первое, что ему, законопослушному, пришло в голову, — соседи через стенку слышали шум драки и теперь интересуются.

Глядишь, пожалует милиция... Через проем кухонной двери были видны Светкины ноги в синих носках. Телефон на полочке продолжал свои трели, будто звонивший точно знал, что хозяин рядом.

Наконец, чуть отойдя от ступора, рукою, подобной вареной макаронине, он снял трубку. Уронил, — она брякнулась на пол, — вновь поднял. Вяло поднес к уху.

— Алло...

— У вас уже все? — спросил грудной голос Агнессы. — Помощь нужна?

Николай пробормотал нечто неопределенное. Помощь была, конечно, нужна, — он так растерялся, что словно разом утратил вампирью способность прятать концы в воду.

— Ладно, сейчас к тебе приедут. Не выходи никуда и сам ничего не делай. Пока.

И повесила трубку.




Через полчаса действительно позвонили в дверь. Успевший допить «Полынную» с кровью и несколько приободрившийся Николай открыл — и отступил, роняя сердце куда-то в область паха.

Вошли трое в широких, словно паруса, черных пальто, вея дорогими мужскими духами и сигарами; впереди — Лазарчук, прилизанный, с жемчужным пробором и взглядом-сверлом из-под тяжелых надбровий. Даже не думая здороваться или подавать руку, однако и не хамя, прошли на кухню, к Светке; не иначе, как чуяли, где она лежит.

Один, рыжеватый, поповски благообразный, достал из-за пазухи рулон тускло блестевшей пленки. Раскатав, ловкими движениями обмотали тело; вертели бедную Светку, словно манекен, и пленка сама к ней липла, пока не образовался плотный глухой кокон цвета слюды.

«Одежку давай сюда», сказал Геннадий. Николай механически собрал Светкины вещи, и они исчезли в черном пакете. Тогда рыжеватый и второй, бритоголовый с эспаньолкой и серьгою в ухе, легко подхватили кокон и вынесли его, не оборачиваясь. Лазарчук взял пакет с вещами. Стычинский ожидал, что и Геннадий уйдет без слов, но тот приостановился, потрепал Николая по плечу, дал карточку и сказал многозначительно:

— Ты звони, вообще-то, крестник, если что. Лучше по мобильному. И кровь замой, вон — на плите пятна... Мы все равно вместе, понял? Ну, бывай...

Конечно, вместе, подумал Николай, оставшись в одиночестве. Он теперь тоже убийца. Инициация прошла, господин Стычинский принят в ложу единокровных...

Так исчезла злополучная Светка из жизни, разговоров и воспоминаний. Лишь Николаю она являлась порой в горячечном сне, кричащая, гневная... Хотел было он однажды наведаться на Белинского, узнать, жива ли еще, живет ли там Светкина мамаша, — да не решился. Забывать, так уж начисто. Капитально.

Но жизнь Стычинского с тех пор переменила свое течение. Кто-то — он догадывался, кто — открыл на его имя счет в одном из банков и положил на него кругленькую сумму. Службу в заповеднике можно было оставить, тем более, что работником Николай стал аховым...

Сначала он ежедневно пил водку пополам с донорской кровью или с кровезаменителем. («Настоящая Кровавая Мэри, — вернее, Кровавая Света...») Потом своих основных напитков стал добавлять в спиртное меньше и меньше. Теперь, можно сказать, лишь подкрашивает водку, делает «беленькую» розовой. Привык. Конец близок, но Николай не может и не хочет остановиться...

Я огляделся по сторонам. Все так же плавился асфальт, дремали на лавках пенсионеры, кем-то некогда метко названные «детьми солнца»; пили пиво из бутылок и забавлялись своими мобильничками студенты, явно игнорируя книги.

Юная мать с венерианским космонавтом ушла, — должно быть, настал перерыв в тренировках; зато прикатил высоченный дуралей лет пятнадцати, на роликах, с затычками в ушах, и начал выписывать круги по аллеям. Меня окружала реальность. Но ведь и этот мужик-великан, с его клыками барса и запахом перегара, тоже был частью этой реальности. И его рассказ — тоже.

Не зная, что сказать, как утешить или подбодрить Николая, то ли впрямь вампира, то ли спившегося субъекта с физиологическими отклонениями, — я пробормотал нечто о статье, которую обязательно, с его позволения, тисну во «Всех чудесах мира».

О том, чтобы сделать фото, мне почему-то уже не думалось; да и статью обещал, лукавя. Вдруг представилось мне, что, продолжая знакомство со Стычинским, я ввяжусь в игру с таким лихом, которое лучше не будить, «пока оно тихо»...

— Простите, ради Бога, — через полчаса важнейшая встреча...

Только бы не спросил домашний телефон! Но он не спросил.

Я уже вставал со скамьи и подавал руку, когда Стычинский поднял крупную понурую голову и взглянул на меня с такой болью, с такой безмерной тоскою, каких я никогда не видел на человеческом лице.

— Она опять звонила недавно, — глухо сказал Николай. — Предлагала встретиться. Беспокоится обо мне. Знаете, однажды я не выдержу — и пойду. Если бы вы ее видели...

Поспешив откланяться, я почти побежал к выходу из парка. И невольно замер на месте, когда мимо по улице проплыл большой, будто тепловоз, с целой гирляндою фар зеркально-черный джип.



* К о р а — в древнегреческом искусстве статуя прямо стоящей девушки в длинных одеждах.
** Б е а н ч и к — от «беан», прозвища новичка в старинных немецких университетах; слово употреблялось также, как обозначение человека, впервые попавшего на сатанинский шабаш.
*** С h a m b r e    a r d e n t e — буквально, «пылающая комната», суд по особо тяжким преступлениям в Париже при Людовике XIV. Был прозван так из-за того, что собирался в помещении, обтянутом черной тканью и освещенном только факелами.

В избранное (14) | Просмотры: 13360

Комментировать
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь.