Поль Гоген. Рохуту ноаноа
Автор Александр Суханов   

Таити

Поль Гоген. Рохуту ноаноа

В
их лучезарной небесной обители Рохуту ноаноа («благоухающее Рохуту») человека ждут наслаждения, превосходящие все, что сулили Елисейские поля греков, или мусульманский рай, или вообще любая сладостная обитель, изобретенная кем-либо из основателей известных религий.

Там солнце светит необычайно ярко, неизменно чистый воздух всегда напоен ароматами, никто не старится и не знает ни болезней, ни страданий, ни горя, цветы остаются свежими, плоды — зрелыми, там всегда изобилие изысканной пищи.

Песни, танцы, пиры чередуются непрерывно, и можно самым приятным образом развлекаться в обществе вечно юных, вечно прекрасных женщин.

Он чуть ли не наизусть выучил этот отрывок из книги Муренхута, специалиста по религиям Океании, когда собирался навсегда покинуть цивилизацию ради полудикого мира южных тропических островов.

Тем более, что приведенное здесь описание страны счастливых усопших в представлении таитян как нельзя более походило на путевые заметки европейцев, посетивших реальный, земной остров Таити.

Так, бывший флотский офицер Пьер Лоти писал:

«В Океании не знают, что такое тяжелый труд. Леса сами по себе производят все нужное, чтобы прокормить эти беспечные племена; плоды хлебного дерева и бананы растут для всех и в достаточном количестве.

Годы проходят для таитян в полной праздности и в нескончаемых грезах. Эти большие дети не могут представить себе, что в нашей прекрасной Европе многие люди должны убивать свою жизнь на то, чтобы добывать хлеб насущный…

Ни оружие, ни припасы, ни деньги не нужны; всюду вас ожидает горячее и безвозмездное гостеприимство».



П. Гоген. «Аха оэ феии. Почему ты ревнуешь?». 1892 г. Москва, Государственный музей изобразительных исскуств имени А.С. Пушкина  
П. Гоген. "Аха оэ феии. Почему ты ревнуешь?". 1892 г. Москва, Государственный музей изобразительных исскуств имени А.С. Пушкина  
 
П. Гоген. " апи. Что нового?". 1892 г. Дрезден, Галерея соврнменного искусства
 
Со времен Жан-Жака Руссо, великого мечтателя, воспевшего привольную жизнь дикарей, не знающих соблазнов лживой цивилизации потребления, витал в умах интеллигентных французов этот образ, представление о земном Эдеме, где нет банкиров и судей, денег и войн, прозябания миллионов и наглой роскоши единиц; где люди детски беспечны, веселы и живут, получая все необходимое от матерински щедрой природы Юга.

Он, наш герой, парижский художник из смелого племени новаторов-импрессионистов, успевший хлебнуть и бедности, и насмешек невежд-критиков, не составлял исключения.

Он верил, что есть на Земле живой, доступный рай.

…К тому времени, как Поль Гоген принял окончательное решение поселиться на Таити, ему было уже за сорок.

Потеряв, в силу своего абсолютного неумения заниматься чем-либо, кроме искусства (живописи, ваяния, резьбы), довольно доходную должность помощника маклера на Парижской бирже, он тщетно пытался прокормиться в столице, как свободный художник.

Ни настоящего образования, ни профессии, ни специальных знаний у Гогена не было, — а между тем, ему следовало кормить семью, жену — датчанку Метте — и пятерых детей, старшему из которых едва исполнилось десять лет!

Холодными зимами было особенно трудно жить и искать случайных заработков; однажды он ненадолго устроился расклейщиком афиш.

Но убивала не столько нищета, — он был неприхотлив, — сколько вынужденное отлучение от мольберта.

Позднее Гоген писал: «Что действительно делает нужду ужасной — она мешает работать, и разум заходит в тупик.

Это, прежде всего, относится к жизни в Париже и в прочих больших городах, где борьба за кусок хлеба отнимает три четверти вашего времени и половину энергии.

Спору нет, страдание пришпоривает человека. Увы, если пришпоривать его слишком сильно, он погибнет!»

Если верить письму, отправленному художником жене в мае 1886 года (Метте с детьми предпочитала жить в родном Копенгагене), уже тогда Гогену кто-то предложил «стать земледельцем в Океании», и он задумался над предложением…


П. Гоген. «Таитянские горы». 1893 г. Миннеаполис, Миннесота, Институт искусств.  

П. Гоген. "Таитянские горы". 1893 г. Миннеаполис, Миннесота, Институт искусств

 
Попытка к бегству

П
утешествовать для Гогена было не в новинку. В юности он ходил помощником штурмана на торговых судах, в том числе и в Южную Америку, был матросом военного флота.

Весной 1887 года живописец сделал отчаянную попытку вырваться из нужды; для этого он отплыл в Панаму, где сестра Гогена жила в замужестве за лавочником.

Но, не найдя в далеком краю ни родственной поддержки, ни, естественно, возможности жить продажей картин, Поль был принужден… наняться в землекопы!

По двенадцать часов в день он трудился на строительстве знаменитого Панамского канала. Затем компания уволила его вместе с тысячами других рабочих. Проведя еще несколько месяцев на острове Мартиника, тяжело заболев, Гоген возвратился во Францию.

Там его продолжали преследовать неудачи, кажущиеся просто-таки проделками дьявола, если смотреть на те события с высоты нынешних времен. Вот лишь один пример. Поль пытался продать одному прижимистому богачу огромную коллекцию своих произведений, тридцать восемь картин и пять керамических сосудов, за сумму в пять тысяч франков.

Богач отказал. Семьдесят лет спустя это собрание стали оценивать, по меньшей мере, в тридцать миллионов франков! Увы, даже среди не слишком уважаемых в те годы импрессионистов Гоген слыл неудачником. Его собратья по художественной школе, Эдгар Дега или Клод Моне, не знали подобных разочарований. Более трагичной была разве что судьба безумного гения-самоубийцы Ван Гога…

Чтобы вполне понять тягу художника к тропическим краям, надо упомянуть и о его наследственности. В венах Алины, матери Гогена, текла смешанная кровь — французская, испанская, перуанская…

Ребенком Поль провел четыре года в Перу, и, возможно, это время теперь казалось ему безмятежным, а обстановка жаркой страны — райской.

За год до отъезда на Таити Гоген создал картину «Ева», на которой первая из земных женщин изображена среди несколько фантастической южной флоры. Лицом и фигурой Ева схожа с полинезийками, — но знатоки утверждают, что в ее облике проступают черты матери Гогена! Так на полотне соединилось полувоображаемое прошлое с иллюзорно-счастливым будущим…

Наконец, Поля посетила удача. Ему удалось продать двадцать девять полотен за общую сумму около десяти тысяч франков (теперь любое из них стоит сотни тысяч).

Художник мечтал отправиться на вожделенный остров вместе с женой, которую мельком видел год назад, и с детьми, которых не видел уже шесть лет! Но Метте наотрез отказалась участвовать в затеях «полоумного» мужа.

Напрасно он внушал ей, что на Таити напишет уйму гениальных картин, устроит в Париже персональную выставку, разбогатеет, что все они заживут иной, великолепной жизнью. Практичная датчанка была непреклонна…

Влиятельные французские друзья Гогена выхлопотали живописцу бумагу от министерства просвещения, благодаря которой его поездка стала выглядеть некоей официальной миссией.

Художник якобы ехал во Французскую Полинезию, дабы запечатлеть этот край для потомков и тем увековечить славу колонизаторов. Все как будто складывалось наилучшим образом… но один из друзей Поля пишет, что перед отъездом Гоген плакал.

Его мучило раздвоение между любовью к семье, которую он покидал на долгие годы, и властной тягой к творчеству, требовавшему всех сил без остатка.

«Я не мог одновременно следовать своему призванию и содержать семью. Тогда я избрал призвание, но и тут провалился. Теперь, когда можно на что-то надеяться, меня, как никогда, мучает жертва, которую я принес и которой не вернуть»…

Таити

Поезд в Марсель

В
ечером 31 марта 1891 года Гоген сел в поезд, чтобы ехать в Марсель, откуда выходило судно «Океания» курсом на Таити.

Несколько друзей проводило его на Лионский вокзал и помогло тащить багаж, включавший ружье, валторну, две мандолины и гитару. Ружье было необходимо для охоты в лесах острова, конечно же, дремучих и богатых экзотической дичью.

А музыкальные инструменты казались еще более уместными там, где, как считал Поль, счастливые туземцы проводили все свое время по принципу вахине, ава э упа-упа, т. е., «женщины, вино и танцы»…

На борту парохода, седьмого июня, Гоген отпраздновал свое 43-летие. Он был еще весьма крепок, силен, как и положено бывшему моряку и землекопу, хотя много курил и налегал на выпивку. Болезнь, подхваченная Полем в злачных местах Парижа, когда он вынужденно вел холостяцкий, «богемный» образ жизни, пока дремала в глубинах тела…

Два дня спустя, на рассвете, когда судно прошло через узкий проход между коралловыми рифами, остров мечты предстал перед художником во всей своей красе.

Таити представляет собой не что иное, как вершину гигантского подводного вулкана; конус горы, некогда извергавшей пламя и лаву, высится над морем на две с лишним тысячи метров.

Гоген видел синевато-серые мрачные склоны, головокружительные обрывы… Пейзаж напоминал лунный. Но, когда корабль подошел еще ближе, краски острова волшебно изменились. Оказалось, что горы и их отроги, сбегающие к морю, почти сплошь покрыты лесами и огромными ярко-зелеными папоротниками.

А за излучиной залива вставала сплошная стена деревьев, усыпанных красными цветами. За этим сказочным лесом пряталась столица Таити, город Папеэте…

Раздвинулся цветочно-лиственный занавес, и сошедший на берег Гоген испытал первое из своих бесчисленных разочарований в «тропическом раю».

П. Гоген. "Наве наве моэ. Сладкие грезы". 1894 г. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж  
П. Гоген. "Наве наве моэ. Сладкие грезы". 1894 г. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж  
Вместо ожидаемых бамбуковых хижин, крытых пальмовым листом, он увидел шеренги лавок и кабаков, безликие дома из дерева или неоштукатуренного кирпича, под железными крышами.

А полинезийцы вовсе не походили на нагих загорелых Адамов и Ев, ради наслаждения писать которых на полотне и делить их беззаботную жизнь Поль обогнул половину земного шара.

О фигурах женщин вообще нельзя было судить, поскольку христианские миссионеры заставили их носить длинные бесформенные платья. Единственным украшением вахине были их густые, блестящие волосы…

Мужчины щеголяли в шляпах-канотье, ситцевых юбках и белых рубахах навыпуск. Трудно было бы и нарочно придумать что-нибудь столь нелепое…

Первое свое впечатление от Папеэте Гоген подытожил в следующих печальных словах: «Это была Европа — Европа, от которой я уехал, только еще хуже, с колониальным снобизмом и гротескным до карикатурности подражанием нашим обычаям, модам, порокам и безумствам».

Впрочем, позднее, когда Поль уже снял себе дом и немного обустроился, его впечатления о туземцах стали лучше.

Более того, невзирая на бумаги от министерства просвещения, местный «бомонд» — французские офицеры, чины колониальной администрации — быстро понял, что имеет дело отнюдь не с собратом по духу, занятым карьерой и признающим лишь общество белокожих; Гоген почувствовал себя лишним в кругу соотечественников и сблизился с таитянами.

«Под сенью хлебного дерева между хижин сидят живописными группами мужчины и женщины, распевая песни или беседуя друг с другом. Если они делают лубяную материю, стук деревянных колотушек непременно сопровождается песней»…

Конечно, темпераментного живописца больше всего влекли женщины. Вечерами Поль отправлялся на туземный «бал» в столичном парке, где играл духовой оркестр.

Вот описание, оставленное современником: «Всюду видишь группы островитянок в длинных белых платьях, с густыми распущенными черными волосами, темными глазами и зовущими чувственными губами.

У каждой в черных волосах — великолепная белая гардения; они удобно устраиваются на циновках, обмахиваются веерами и курят длинные канакские сигареты.

Чуть видимые в полутьме, которая так располагает к флирту и интимной беседе, они принимают комплименты, хвалу и шутливые реплики мужчин с восхитительным обаянием, присущим этим жительницам тропиков, таким пикантным, благодаря их безнравственности, невероятно смелому языку и необузданной жизнерадостности».

Но это лишь первое восторженное впечатление от вахине. По словам французского писателя Дефонтена, «угодить на них невозможно, им всегда не хватает денег, как бы щедры вы ни были…

Думать о завтрашнем дне и испытывать благодарность — и то, и другое одинаково чуждо таитянкам. Они живут лишь настоящим, о будущем не помышляют, прошлого не помнят.

Самый нежный, самый преданный любовник забыт, едва ступил за порог, забыт буквально на следующий же день. Главное для них — опьянять себя песнями, танцами, алкоголем и любовью»…

Таити

Техаамана

Н
адо отдать справедливость Гогену — он не мучился подобными мыслями, не влюблялся, не переживал и не требовал от таитянских дам того, чего они, по определению, не могли дать.

Не сумев поселиться под небом Полинезии с любимой женой, Поль, как умел, до конца своих дней утешался любовью телесной.

На острове, где издревле сексуальная свобода была полной и безграничной, где солдаты и торговцы из Европы давали деньги за то, что «таитянки в своей родной деревне безвозмездно дарили любому неженатому мужчине», оставалось только ткнуть пальцем в подходящий «товар» и уплатить договорную цену тем, кто считался опекунами данной вахины.

Именно ради этого художник, считавший столичных женщин слишком жеманными и испорченными для нормальных отношений, однажды отправился в «глубинку», в район Фааоне.

Там — зашел в первую попавшуюся крестьянскую хижину, напиться воды и перекусить (таитяне и вправду оказались необычайно гостеприимными). А на вопрос хозяйки, зачем белый человек бродит в их местах, ответил откровенно: «Чтобы найти женщину».

Без тени колебания или смущения островитянка деловито предложила: — Возьми мою дочь, если хочешь. Взволнованный Гоген попросил показать девушку, и мать немедленно привела ее… Техаамане было около тринадцати лет, — по таитянским понятиям, возраст замужества. (Между прочим, вполне европейская Джульетта вышла за своего Ромео в таком же возрасте…)

Художник сразу отметил нежность ее кожи, красоту больших темных глаз и густейших волос по пояс, грацию каждого движения. Услышав, зачем ее позвали, Техаамана (ее имя значит примерно «дающая волшебную силу») без лишних слов отправилась собирать свое приданое.

Оно вместилось в маленький узелок. Через десять минут девочка уже была готова идти вслед за «мужем». Но Гоген все же решил провести нечто вроде элементарного обряда.

Я поздоровался с ней. Улыбаясь, она села со мной рядом.
— Ты меня не боишься? — спросил я.
— Нет.
— Хочешь всегда жить в моей хижине?
— Да.
— Ты когда-нибудь болела?
— Нет. — И все.

Техаамана была лишь первой в ряду девочек-жен, которых менял Гоген во время обоих периодов своего пребывания на Таити, а затем на Маркизских островах. Ее сменила Пауура, потом столь же юная Ваеохо…


Таити  
   
Как только художник переезжал в другое место, прежняя подруга, как правило, без лишних переживаний уходила восвояси.

Порой у бывшей «мадам Гоген» рождался от него ребенок, но и это не служило поводом для возвращения…

В дальнейшем для «жен» Поля уход от него становился все более желанным; конечно, им нравилось сытно есть каждый день, жить в красивом доме европейца, но запущенная болезнь покрыла кожу художника гниющими язвами.

Гогену стало трудно находить даже временных сожительниц…

Но в первые годы до этого было еще далеко. Казалось, Поль все же приближается к идеалу райской жизни.

Покинув суетную столицу, где правил французский губернатор, а законный король острова еще нестарым умер от чудовищного пьянства, художник обосновался в местечке Матаиеа.

Снял там бамбуковую хижину в туземном стиле, вволю писал свои картины или покуривал, сидя над рюмкой абсента.

Хоть и не Бог весть как шла торговля его произведениями в далеком Париже, однако же, друзья порой присылали на пароходе несколько сотен франков, — на Таити и это были деньги…

Здесь он достиг вершин импрессионистского (от французского слова impression — впечатление) стиля живописи. «Было так просто писать вещи такими, какими я их видел, класть без намеренного расчета красную краску рядом с синей.

Меня завораживали золотистые фигуры в речушках или на берегу моря. Что мешало мне передать на холсте это торжество солнца? Только закоренелая европейская традиция. Таковы оковы страха, присущего выродившемуся народу!»

Он называл родной народ выродившимся, поскольку любое сравнение французов-колонизаторов, чванливых, одуревших от безнаказанности, с куда более мягкими и естественными туземцами было не в пользу земляков Поля. Даже беспрерывные измены Техааманы, ежедневно сходившейся в лесу с новыми любовниками, носили на себе отпечаток некоей наивности, детского простодушия: «Что делать, если я такая!..»

Героиня одной из лучших тогдашних картин Гогена, таитянка, одетая лишь в венок из белых цветов, не Техаамана; но она с тем же милым цинизмом спрашивает мужчину, лежащего рядом с ней: «Почему ты ревнуешь?» (Картина так и называется, только по-таитянски: «Аха оэ феии».)

Действительно, что за глупость — ревновать здесь, где воздух напоен чувственными ароматами вечерних цветов и все пронизано любовным томлением, где любовь — это постоянное всеобщее состояние, а не эгоистическое чувство двоих?..

Таитяне — воистину, большие младенцы. Всем знатокам и просто любителям живописи известна картина, названная «Манао тупапау» — «Дух мертвых бодрствует».

Здесь Техаамана, совершенно нагая, лежит плашмя на кровати, а за ней из тьмы выдвигается фигура страшной старухи. Поводом к написанию полотна послужил случай, когда Гоген, уехав по делам в Папеэте, вернулся поздно ночью. К тому времени масло в лампе исчерпалось, и дом был окутан мраком.

Поль чиркнул спичкой и увидел: юная девочка-женщина, оцепенев от ужаса, дрожит, вцепившись в кровать. Туземцы очень боялись привидений и в своих хижинах всю ночь не гасили свет…

П. Гоген. «Манао тупапау. Дух мертвых бодрствует». 1892 г. Буффало, Художественная галерея Олбрайт-Нокс.  
П. Гоген. "Манао тупапау. Дух мертвых бодрствует". 1892 г. Буффало, Художественная галерея Олбрайт-Нокс  

Дело шло к судьбе нищего

Г
оген заносит этот эпизод в свою записную книжку — и прозаически добавляет: «А вообще, это просто обнаженная натура из Полинезии». Художник в нем всегда сильнее, чем любовник или мыслитель…

Напасть, свалившаяся на таитян, этих невинных детей природы, из старой, изощренной и безжалостной купчихи-Европы, казалась Полю настоящей трагедией.

Французское влияние за 125 лет создало лишь хромающую на обе ноги полуцивилизацию, но островитяне очень дорого заплатили за нее.

Помимо библий, инструментов, домашней утвари и галантереи, чужеземцы привезли с собой массу новых болезней, к которым у аборигенов не было иммунитета.

Даже сравнительно безобидные в Европе корь, коклюш и ветрянка здесь часто приводили к смертельному исходу.

Еще более страшным бедствием оказались сифилис и туберкулез. Одновременно таитяне научились не только пить спиртное, но и гнать крепкие напитки.

Многие, следуя примеру своего безвольного короля Помаре V, упивались до смерти. Наиболее дешевым и популярным напитком во времена Гогена был ром.

Порою его разбавляли пивом, делая сногсшибательный таитянский «ерш»… В июле — августе, когда созревали апельсины, из них выжимали сок, давали ему перебродить и пили апельсиновое «вино» день и ночь, полтора месяца подряд. «Когда идет сбор плодов, весь остров превращается в сплошной огромный трактир», писал потрясенный очевидец.

Словом, уже за первые тридцать лет после открытия острова в 1767 году население, составлявшее около 150 тысяч, сократилось… в десять раз! Гоген застал на Таити не более, чем восемь тысяч коренных жителей…

Но, как бы то ни было, с белым островным «бомондом» Полю тоже приходилось общаться; более того, от французов-поселенцев в большой степени зависело его благосостояние.

Когда денежные посылки из Парижа стали совсем скудными, он, переломив собственную гордость и напялив костюм вместо привычной туземной рубахи, отправился к губернатору Лакаскаду — просить место… мирового судьи на Маркизских островах, подчиненных администрации в Папеэте!

Ответ чиновника, и без того далеко не благосклонного к «анархисту» из парижской богемы, был скор и краток. «Любезный мсье Гоген, что за нелепая мысль! Как вам это пришло в голову?

Разве вы не знаете, что для такой трудной должности нужны особые данные и основательные знания? Скажу напрямик — вас невозможно назначить. Это произвело бы очень дурное впечатление»…

Дело шло к судьбе нищего. Ружье лежало праздно, — чтобы охотиться далеко в горах, следовало обладать другими навыками; крестьянский труд был не по силам… Разочаровавшись в своем вожделенном «Рохуту ноаноа», сломленный морально и все более разъедаемый болезнью, художник решил вернуться в Париж. Увы, — ему показалось, что оттуда веет новой надеждой на славу и богатство.

Таити

Ведь, в конце концов, за четыре года жизни на Таити он написал шестьдесят шесть полотен и вырезал из дерева два десятка «дикарских» скульптур (то есть, тех, что изображали божества, никогда не существовавшие в весьма бедном таитянском пантеоне).

Не может быть, чтобы на эту массу смелых, красочных, вызывающе оригинальных работ никто не обратил внимания! Не может быть, чтобы уникальный опыт мастера-путешественника, обогащенного впечатлениями далекого сказочного мира, не стал основой для признания знатоков и меценатов, для ливня восторженных газетных статей!

Случилось иначе. Друзьям Гогена правдами и неправдами удалось собрать в галерею Дюран-Рюэля на улице Лафит толпу видных критиков, модных журналистов и богатых коллекционеров.

Выставка дохнула на парижских снобов ароматом гардений, ослепила морской синевой и зеленью гор, окружила образами прекрасных золотокожих женщин… и вызвала лишь раздражение.

Реакция газет была ужасной. В одной статье писали: «Я не могу представить себе большего ребячества, чем этот возврат к причудливому искусству туземцев, у которых он заимствовал все слабые стороны». Другой искусствовед назвал выставленные картины «измышлениями больного мозга, надругательством над Искусством и Природой».

Но всех превзошел острослов-фельетонист, который посоветовал читателям: «Если хотите позабавить своих детей, пошлите их на выставку Гогена.

Там среди аттракционов есть цветное изображение обезьяноподобной четверорукой самки, распростертой на зеленом бильярдном столе». Он имел в виду «Отахи» — портрет обнаженной Техааманы, ныне слывущий одной из вершин импрессионизма…

Конечно же, выставка провалилась и в финансовом отношении. Была продана, и то недорого, разве что четверть картин. Одну из них, к чести наших соотечественников, купил заезжий русский…

Узнав о провале вернисажа и новых денежных затруднениях «беспутного» супруга, отказалась возобновить с ним отношения Метте. Снова откладывалась его встреча с детьми… встреча, которая не произошла уже никогда! Счастье внезапно улыбнулось исстрадавшемуся Полю зимой 1894 года, да и то благодаря чужой смерти.

Скончался его дядя, завещав художнику тринадцать тысяч франков. Гоген, по правде говоря, не очень благородно обошелся с Метте, послав ей в Амстердам всего полторы тысячи, — зато был необычайно щедр к друзьям, субсидировал всю знакомую богемную бедноту…

Очевидно, больше не ожидая восторгов публики, серой, мокрой парижской зимою писал картины в своей неподражаемой манере, с яркими вызывающими красками, пронизанными тропическим солнцем. Кроме того, взялся за книгу о Таити под названием «Ноаноа», «Благоухающий».

И — вот где она, способность самовнушения, свойственная лишь гениям и детям! — чем дальше, тем чаще Полю начинало казаться, что мир Океании, при всех своих недостатках, был и добрее, и теплее, и уж, наверное, красивее, чем это скопище дворцов и трущоб, кабаков и прокуренных мастерских, влекущее и отвратительное, будто опухоль, которую все время трогаешь рукой…

Париж!
Восьмого сентября 1895 года пароход «Ричмонд» с Гогеном на борту вошел в лагуну Папеэте, чтобы причалить к коммерческой деревянной пристани...


Райская жизнь не складывалась

К
упив скромную бамбуковую хижину вдали от столицы, в городке Пунаауиа, он зажил, практически, прежней жизнью, будто и не было двухлетнего перерыва. Обзавелся очередной безропотной девочкой-женщиной по имени Пауура — и стал ждать почтовых переводов с родины, за проданные полотна…

После получения довольно значительной (для Гогена) суммы написал радостное письмо другу Сегэну: «Просто сидеть на пороге дома с сигаретой в одной руке и рюмкой абсента в другой — великое наслаждение, которое я испытываю ежедневно.

К тому же, у меня есть пятнадцатилетняя жена, она стряпает мне мою немудреную пищу и ложится на спину, когда я захочу, за скромное вознаграждение — одно десятифранковое платье в месяц… Захочется — могу совершить верховую прогулку или прокатиться на коляске.

Коляска и лошадь мои собственные, как и дом и все остальное. Если бы я мог продавать в год картин на тысячу восемьсот франков, я бы до самой смерти остался здесь.

Такая жизнь меня устраивает, другой не хочу.» Приходила мудрость, неторопливая, несуетная; все меньше оставалось лихорадочного желания поражать мир, наслаждаться громкой славой, купаться в миллионах…

Тем временем земляки Поля, озабоченные приращением колониальной империи, совершали «подвиги», вызывавшие у Гогена и смех, и ярость. Уже давно Англия передала Франции, в обмен на некие дипломатические уступки, небольшой остров Раиатеа, вблизи от Таити.


П. Гоген. "Теаа но ареуа. Корень ариои". 1892г. Нью-Йорк, собрание У. Палей  
П. Гоген. "Теаа но ареуа. Корень ариои". 1892г. Нью-Йорк, собрание У. Палей  
Но — вот беда! — чистые душой островитяне настолько привыкли считать себя британскими подданными, что и слышать не хотели о спуске флага «Юнион Джек».

Тогда к острову подошел французский корабль с британским консулом на борту и — в присутствии представителя Англии, с его благословения! — начал стрелять из орудия по флагштоку.

Наконец, знамя «царицы морей» упало. И что же? Туземцы Раиатеа, попрятавшиеся во время канонады, подобрали изрешеченный осколками флаг и гордо подняли его над головами…

Нет, не складывалась райская жизнь! Были омерзительны выходки вечно пьяных колонизаторов, раздражала покорность туземцев, круглые сутки находивших отраду в вахине, ава э упа-упа.

К тому же, болезнь, дремавшая некоторое время, набросилась на него, поразив сразу несколько органов. У Гогена стало давать перебои сердце, началось кровохарканье, все новые язвы появлялись на ногах. Остатки наследства догорели быстро…

Не шли гонорары из Франции, зато пришло отчаянное письмо от Метте: заболела и умерла их с Полем старшая, 19-летняя дочь Алина! Тогда впервые в его смятенном уме родилась мысль о самоубийстве.

Между приступами головокружения и невыносимых болей он медленно писал огромную, монументальную картину, как бы подводившую итог всей его нескладной жизни. Четырехметровое полотно, сделанное из мешковины самим обедневшим мастером, покрывалось символическими фигурами.

Беспечно играл ребенок среди женщин, — начало бытия всегда полно надежды; мужчина срывал плод с «древа познания»; иные, уже вкусив от этого горького плода, стояли печальны, ибо познание умножает скорбь.

Блаженство незнания и невинности воплощал мальчик между козой и щенятами. Упование (тщетное!) на помощь высших сил олицетворяла женщина, стоявшая рядом со странным идолом (мы уже говорили, что Гоген сам придумывал богов для Таити). Были там и другие аллегории. Картина называлась просто и всеобъемлюще: «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?»…

31 декабря 1897 года, узнав, что с очередной почтовой шхуной ему не прислали ни сантима, Гоген ушел в горы. Кругом все цвело и плодоносило, из хижин неслись песни. — таитянское лето было в разгаре, но туземцы встречали европейский новый год.

Забравшись на пустынное плато высоко над морем, Поль лег среди папоротников и проглотил мышьяк… Но доза оказалась слишком большой, его вырвало. Пришлось продолжать постылую, больную, бедняцкую жизнь.

Кажется, несколько следующих лет он существовал буквально по инерции. Поработал в Папеэте, в управлении общественных работ, в скромнейшей должности чертежника. (Кто-нибудь представляет себе Рафаэля Санти за кульманом?..)


П. Гоген. «Эа хаэре иа оэ. Куда идешь?». 1893. (Женщина, держащая плод). Эрмитаж.  
П. Гоген. "Эа хаэре иа оэ. Куда идешь?". 1893. (Женщина, держащая плод). Эрмитаж
 
Его оставила Пауура, а взять кого-то вместо нее теперь было не по карману… Но, что бы ни случалось, Гоген был железно верен себе и своим принципам, как художник.

Один из его кредиторов, аптекарь Милло, из благородных, кстати, побуждений, заказал Полю картину. Ею Гоген должен был погасить часть долга.

Живописец охотно взялся — и скоро принес аптекарю полотно под названием «Белая лошадь».

Заказчик всмотрелся — и вдруг воскликнул: «Но ведь лошадь зеленая! Таких не бывает!»

С большим достоинством Поль ответил: «Мсье Милло! Вы никогда не замечали, каким зеленым все кажется, когда вы вечером удобно сидите с полузакрытыми глазами на веранде в своей качалке и любуетесь игрой света в природе?»

Нет, Милло этого не замечал… и картину взять отказался, тем самым лишив своих наследников миллионного состояния. Теперь «Белая лошадь» висит на видном месте в Гогеновском зале Лувра…

Чем он только ни занимался, чтобы свести концы с концами! По предложению местных политиканов, создавших некую антигубернаторскую партию (а как же, все должно быть, как в метрополии!..), стал редактировать злую сатирическую газету «Осы», где яростно бичевал «диктаторские наклонности проконсула».

Впрочем, может быть, как раз здесь Поль и был искренним, поскольку не терпел никаких ущемлений человеческой свободы.

Когда его дела временно поправились, — удалось заключить в Париже договор на регулярную поставку картин и даже получить аванс, — Гоген решил оставить не только Папеэте, но и сам остров, безнадежно испорченный «полуцивилизацией», далекий от вымечтанного с детства идеала блаженной тропической страны с нагими счастливцами-дикарями.

16 сентября 1901 года, более, чем через десять лет после первого прибытия Поля в Океанию, пароход «Южный Крест», пройдя 750 морских миль от Таити, привез живописца в порт Атуону на острове Хиваоа, втором по величине в Маркизском архипелаге.

Здесь было поменьше туземцев, жила горстка всего из двухсот белых, и вообще, по сведениям, господствовала вожделенная дикость.

(Однажды художник услышал от соседей, что на Маркизах «еще можно купить девушку за горсть дешевых сластей», и тут же обзавелся мешком конфет.)

Над берегом, за пенными кружевами прибоя, шелестели пальмовые леса, скрывая поселки. Выше, как и на Таити, громоздились горы, кудряво-зеленые внизу, сумрачно-лиловые возле вершин.

П.Гоген. «Другу Даниелю». Автопортрет. 1896-1897.  
П. Гоген. "Другу Даниелю". Автопортрет. 1896-1897. Париж, Музей Орсэ. Из коллекции Даниеля де Монфрейда  
Между землей и небесами

З
дешняя «элита» поначалу встретила Поля весьма радушно. Многие читали газету «Осы» и были вполне согласны с выпадами против губернатора.

Его близким другом скоро стал некий Нгуен Ван Кам, более известный, как Ки Донг, — молодой вьетнамский князь, высланный из своей страны (также французской колонии) за революционную деятельность.

Ки Донг оставил нам… поэму в полторы тысячи строк, написанную старинным александрийским стихом, в которой изображается прибытие Гогена на Маркизы!

Позднее вьетнамец (аннамит, как говорили тогда) помог Полю, уже плохо владевшему руками, написать его последний автопортрет. На нем 54-летний Гоген выглядит глубоким, усталым стариком…

На свои последние деньги — слава Богу, в Атуоне труд стоил дешево — художник выстроил двухэтажный деревянный дом с железной крышей, открытой мастерской на первом этаже и прекрасными, им самим сделанными резными панелями у дверей.

Больная нога сделала Гогена уже почти неподвижным; чтобы не ходить за водой, Поль велел вырыть колодец рядом с домом и добывал воду, высунувшись из окна… с ведром на удочке!

Несмотря на все свои болячки, он продолжал оставаться истинным французом — энергичным, общительным, сладострастным. Свое жилище он назвал «Домом наслаждений» — и немедленно купил у одной местной супружеской пары четырнадцатилетнюю дочь Ваеохо.

При царившей среди туземцев бедности и родители, и девочка были счастливы, получив несколько метров ситца, муслина, коленкора, моток тесьмы да швейную машинку… Однако, главной моделью Гогена стала не его новая пухленькая «жена», а красивая рыжеволосая Тохотауа.

Вообще, жители острова отличались от таитян более высоким ростом, стройностью, правильными чертами лица — и сложными, замысловатыми татуировками с головы до пят.

О величайшей древности местных традиций свидетельствовал уже забытый во всей Океании уклад полиандрии — многомужества. Гоген, поддерживавший с Тохотауа не только служебные отношения, отлично ладил с ее мужем. Тот говаривал: «Если у меня есть друг и он на время пожелает мою жену Тохо, я не против, лишь бы она хотела»…

Невзирая на свою возраставшую физическую слабость и жуткие боли, которые он теперь унимал только морфием, Поль сумел и на Хиваоа создать несколько десятков картин, ныне украшающих лучшие музеи мира. Впоследствии рыжая Тохо стала не менее известна, чем золотоволосая натурщица, прототип Венер Боттичелли, или куртизанка, вдохновлявшая в Риме Рафаэля…

Один из парижских друзей, де Монфред, прозорливо писал Гогену: «Сейчас ты уникальный, легендарный художник, который из далеких южных морей присылает нам поразительные, неповторимые вещи, зрелые творения художника, уже, по-своему, покинувшего мир…

Ты так далеко. Тебе не надо возвращаться… Ты уже так же неприступен, как все великие мертвые; ты уже принадлежишь истории искусства».

Это была великая правда, и это была ложь. Гоген оставался среди живых! Он шел на конфликт с местной властью, с жандармами, чиновниками и католическими патерами, еще более мелочными и злобными, чем на «столичном» Таити.

Его пытались унять, обвиняя в распутстве или подстрекательстве туземцев к бунту. Его оштрафовали за выезд в коляске без фонарей, — словно это могло угрожать дорожному движению на острове, где экипаж Поля был единственным средством транспорта!


Мастер видел одно: вокруг безропотно, в пьяном угаре, шли к своему концу тысячи полинезийцев, и «демократическая» власть, погрязшая в безделье и взяточничестве, не делала ничего, чтобы спасти их, сохранить этот осколок древнего океанского мира…

Вот его слова: «Счастье туземцев, что в моем лице они обрели защитника, потому что до сих пор поселенцы, люди небогатые, кормящиеся торговлей, боялись пойти против жандармов и помалкивали… Меня осудили только за то, что я защищал бедных беззащитных людей. Животные хоть охраняются специальным обществом».

…Он никогда не мог устоять против своих страстей, своих могучих порывов, высоких и низких, — но, вероятно, не будь этих раздирающих телесных и душевных бурь, Гоген не стал бы гением. Плоть звала его к наслаждениям, порою грубым и опасным; дух принуждал до последнего вздоха орудовать кистью или резцом, быть рыцарем и защищать слабых.

Человеческий организм не выдерживал этих перепадов. Между землей и небесами был распят Поль Гоген, раб и властелин, зверь и бог… художник!

Когда Гоген умер, потеряв все силы от неистовых болей, — а случилось это второго мая 1903 года, — две первых эпитафии сложили местный епископ Мартен (изображенный Полем в карикатурной деревянной статуе с подписью «Отец Распутник») и администратор Пикено.

Святой отец написал своему начальству в Париж: «Единственным примечательным событием здесь была скоропостижная кончина недостойного человека по имени Гоген, который был известным художником, но врагом Господа и всего благопристойного».

Пикено доложил о том же событии так: «Не сомневаюсь, что его долги значительно превысят активы, ибо немногие картины, оставшиеся после покойного, художника декадентской школы, вряд ли найдут покупателей».

Воистину, нет пророка в своем отечестве…


В избранное (11) | Просмотры: 28267

Комментировать
RSS комментарии

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь.